Чтение онлайн

Она привлекла ее к себе, посадила на ручку кресла и погладила по щеке.

— Доченька, — сказала она, — ты немного бледная. Ты хорошо спала?

— Отлично.

— А я — плохо, — с обезоруживающей наивностью призналась Мариаграция. — Мне приснился страшный сон. Мне казалось, что в углу сидит какой-то толстый мужчина. А я задумчиво прохаживаюсь по комнате, потом подхожу к нему и спрашиваю, который час… А он не отвечает… Я решаю, что он глухой, хочу отойти и вдруг замечаю, что глаза у нега совсем заплыли, и едва можно различить зрачки. Надбровья вздулись, лоб в буграх жира, словом, сплошной ужас… Я, понятно, разжалобилась и спросила, что с ним, а толстяк ответил, что скоро жир совсем зальет ему глаза, и он ослепнет. «Вам надо меньше есть», — сказала я. Но он промолчал. Тут я решила, что нужно любой ценой открыть ему оба глаза. Тогда он сможет меня увидеть. И уже протянула руку, чтобы раздвинуть складки жира, мешающие ему смотреть, как вдруг начался снегопад. Да такой густой, сильный, что вскоре я сама перестала что-либо различать. Хлопья снега залетали мне в глаза, в уши, ложились на непокрытую голову. Я спотыкалась, падала, вскакивала и вдруг почувствовала, что лязгаю зубами от холода… Тут я проснулась и увидела, что ветром распахнуло окно… Ну разве все это не странно? Говорят, сны имеют свой скрытый смысл… Хотела бы я знать, в чем смысл этого сна?

— Обычные зимние сны, — сказал Микеле. — А не пора ли нам обедать?

Они встали.

— Все-таки, Карла, ты очень бледная… Может, ты слишком долго играла в теннис и устала? — вновь стала допытываться Мариаграция.

— Да нет же, мама!

Они молча прошли в холодную столовую. Сели за слишком большой для троих стол, застеленный белой скатертью. Ели, не глядя друг на друга, и в каждом жесте сквозило ледяное спокойствие священнослужителя, совершающего привычный обряд.

За все время они не перекинулись ни единым словом. И это мрачное, равнодушное молчание, которое лишь изредка нарушалось позвякиванием вилок о тарелки, чем-то напоминавшим пугающий скрежет хирургических инструментов, извлекаемых при операциях из стерилизатоpa, огорчало Мариаграцию, такую общительную и разговорчивую.

— Какая тишина! — внезапно воскликнула она с мягкой улыбкой… — Словно ангел пролетел… Признайтесь, нам всем недостает Лео?!

— Да, именно Лео, — задумчиво проговорил Микеле.

Карла подняла голову и посмотрела на мать.

«Тебе уже сейчас его недостает. Ну а что будет потом, когда вы расстанетесь навсегда? Что тогда будет с тобой, мама?» — хотелось ей спросить. Она ощущала легкость, но и смятение, — так бывает, когда человек должен вот-вот уехать и в последний раз сидит за семейным столом, и торопливо ест, а его мысли уже заняты предстоящим путешествием… А Мариаграция казалась ей вечно сидящей на одном и том же месте с неизменным выражением лица и неизменными словами: «Нам недостает Лео». И десять и двадцать лет спустя она каждый раз будет садиться на свое место во главе стола, с тоской вспоминая о потерянном возлюбленном.

— Не станете же вы отрицать, — продолжала Мариаграция, словно кто-то ей возражал, — что, когда приходит Лео, сразу становится веселее… Вот, например, вчера… Сколько он любопытного порассказал?! И как всех нас развлек. Право же, он неистощим на выдумки!

— Если тебе так его недостает, — с насмешливой улыбкой сказал Микеле, — если ты не в силах без него обойтись, то приглашай его каждый день… Можно даже полностью взять его на содержание…

— Какая ерунда! — раздраженно ответила Мариаграция, уловив в словах сына насмешку.

«Но ведь я сказал чистую правду», — хотел возразить ей Микеле.

— Просто мне приятно его общество, — продолжала Мариаграция. — Он веселый, сердечный, остроумный.

Она умолкла и снова принялась за еду.

— Поговорим о другом, — сказала она наконец. — Карла, кто из Берарди тебя пригласил? Пиппо?

— Да, Пиппо.

— А! Он тоже был на кортах! И вы провели вместе все утро?

— Нет — полчаса…

— Всего полчаса?! — разочарованно протянула Мариаграция… — И о чем же вы говорили?

— Обо всем понемногу, — ответила Карла, положив вилку. — Мы следили за игрой.

Снова стало тихо. Служанка унесла грязные тарелки и принесла суп.

— Ну и как, понравился он тебе?

— Так… ничего, — неопределенно ответила Карла.

— А тебе, Микеле, каким он показался? — спросила Мариаграция.

— Некрасивым, но довольно приятным, — подтвердил ее собственное суждение Микеле.

Мариаграция недовольно огляделась, точно хотела услышать еще чье-то мнение.

— Он юноша воспитанный, умный, много путешествовал, знает массу интересных людей. И похоже, — добавила она с наивным лукавством, — он неравнодушен к тебе, Карла.

— Неужели?! — отозвалась Карла.

— Должно быть, они богаты! — продолжала Мариаграция, следуя логике своих надежд. — Очень богаты…

«И поэтому это будет удачный брак», — чуть было не докончил за нее Микеле. Но промолчал и с легкой усмешкой невозмутимо посмотрел на мать, точно все ее заблуждения странным образом его не касались, и он оставался лишь равнодушным, далеким зрителем.

— У них целых пять автомобилей! — явно преувеличивая, воскликнула Мариаграция.

— Десять, — поправил ее Микеле, не подымая головы. — У них десять автомобилей.

— Нет, — спокойно уточнила Карла, — всего три машины, одна — отца, одна — Пиппо, и одна, маленькая, для двух его сестер.

Вошла служанка и принесла второе, что вызволило Мариаграцию из весьма затруднительного положения.

— Синьора Берарди сказала мне, — продолжала она, кладя себе на тарелку мясо, — что на одни только платья для Мэри и Фанни они тратят в год восемьдесят тысяч лир.

Она и на этот раз слегка преувеличила, но Микеле не стал ее поправлять. Что толку? Бывают такие ситуации, когда любая помощь уже бесполезна.

— Да, у них уйма красивых платьев! — без всякой зависти, но с затаенной грустью подтвердила Карла, словно заранее признавая, что ее гардероб, увы, куда как скуден.

Ей вдруг стало не по себе. Что это там за стеклом? Туман, а может, белая кисея? Белый призрак, проникший сквозь окна в комнату, огромной, распухшей ватной рукой сжал ее трепещущее сердце. И чем сильнее ватная рука сжимала сердце, тем больше заволакивало туманом глаза, и все вокруг становилось белым, ослепительно-белым. И в этом сплошном, белом облаке одинокие голоса матери и Микеле звучали глухо и протяжно, точно в испорченном граммофоне. И тут Карла невольно вспомнила события минувшей ночи: из густого, поглотившего его лицо и тело тумана протягивалась рука Лео и принималась ласкать ее большую, упругую грудь и маленький живот. И хотя она сидела неподвижно, ей казалось, что она вся дрожит от возбуждения. Потом туман рассеялся, и после этих секунд томления, еще более жестокой и непонятной показалась ей действительность, и еще более далекими — лица матери, Микеле, служанки, которая протягивала ей второе блюдо. Карла слабо махнула рукой.

— Как?! Ты не хочешь есть, Карла?! — удивилась Мариаграция. — Почему?

— Так…

У нее и в самом деле пропал аппетит среди всех этих вещей, словно глядевших на нее голодными, хищными глазами. Ведь столовая, в которой она обедала день за днем, сама съедала ее, Карлу, живьем.

Да, окружавшие ее неодушевленные предметы беспрерывно высасывали из нее жизненные соки, решительно пресекая ее робкие попытки высвободиться. В темном дереве пузатого буфета текла ее юная кровь, в неизменном беловатом воздухе точно растворилась белизна ее кожи, а в старом зеркале напротив вечной пленницей застыла ее молодость.