Рассказы
Шрифт:
— Меня напрягают все те, кто постоянно жалуются: нам, типа, скучно жить, — сказал Толик. — А мне вот не скучно, мне наоборот офигительно интересно…
— И весело?
— Нет, нельзя сказать, что весело. У меня разные состояния бывают. Но что интересно — факт. Столько всего происходит вокруг, столько новых книг, фильмов, выставок, новой музыки. Тем, кому все по херу, кто ничем не интересуется, кроме работы и телевизора в качестве развлечения, тем, наверно, скучно…
— А мне вот тоже иногда бывает скучно, — сказала я. — В какие-то моменты ничего не хочется — ни музыки, ни кино, ни книг… Вообще ничего. И вот тогда наступает настоящая скука…
— Ну, это уже не скука, это — что-то другое. «Мировая скорбь», что ли…
— Ты фотографировал что-нибудь новое?
— Да, начал новую серию. Фотографирую «Запорожцы». Это, как бы, исчезающий вид автомобиля. Скоро их вообще не останется…
— Вряд ли. В такой бедной стране, как наша… У нас в городе еще многие ездят на них…
— Я имею в виду, что в Минске не останется. А в городах, которые поменьше, все еще долго останется, как раньше…
Дом на углу был огорожен забором. На заборе висел плакат: «Капитальным ремонтом дома занимается строительно-монтажное объединение «Минскстрой» Начало работ — март 1997, окончание — март 1998». Буквы на плакате были вырезаны из самоклеющейся разноцветной пленки.
— Это они опрометчиво сделали, — сказал Толик. — Не подумали, что их можно отклеить и сделать совсем другие надписи.
— И ты предлагаешь?..
— Да, вперед, пока не появились менты.
Мы вылепили из букв надписи «Лена и Толик», «Жыве Беларусь» и «Лукашенку — у турму» и пошли по Карла Маркса в сторону центра.
Я спросила:
— Толик, а ты любишь Родину?
— Я не знаю, что считать Родиной. Формально, моя Родина — СССР, но его уже нет, и там не было ничего хорошего, что я мог бы любить. Независимая Беларусь? Я только начал привыкать к ней, как появился Лукашенко… Вот такую Родину с Лукашенко во главе я однозначно не люблю.
— Черт с ним, с Лукашенкой. А вот ты мог бы отдать жизнь за Беларусь, например?
— Как — отдать жизнь?
— Например, если бы началась вдруг война…
— Знаешь, по-моему, все это тупо. Звучит, конечно, красиво — «отдать жизнь за Родину». Но время ведь изменилось. Сейчас можно и не отдавать за нее жизнь. И несколько поколений прожили, не отдавая жизнь. Может, я больше сделаю для своей страны, если как раз не отдам свою жизнь…
— Ну а если будет ситуация, что нельзя не отдать жизнь?
— Что-то ты, Елена, сегодня расфантазировалась. Обычно патриотизм тебе не свойствен, а сейчас…
— Мне и сейчас не свойственен, ты знаешь. Я просто хотела понять твою позицию…
— И что, поняла?
— Поняла. Ты тоже не патриот.
— Да, я — не патриот. Можно сообщить про это в КГБ.
— А оно, что, до сих пор так называется?
— Не помню. Кажется, да.
В «мыльнице» Толика играла кассета «Морская», песня «Скорость». Этот альбом «Мумий Тролля» появился недавно. Мне сразу понравилась музыка, хотя парень на фотографии — никто не знал тогда, как его зовут, кассета была пиратской, и на обложке не было ничего, кроме двух фотографий и названий песен — показался некрасивым. Тем более что полиграфия была плохая.
Окно было открыто. Я смотрела на город — из окна общаги открывался офигенный вид. Толик резал огурцы и колбасу.
— Как классно, что твой сосед уехал, — сказала я. — И долго его еще не будет?
— До понедельника. У него в понедельник, вроде, занятия.
— А где он учится?
— На юрфаке. Почему-то, огромное количество идиотов учатся на юрфаках. Интересно, какие из них потом выйдут юристы?
— Думаю, никакие.
— Я тоже так думаю. У этого перца связи в своем городе чисто криминальные — какие-то школьные еще кореши. Он мне как-то по пьяни признался, что хочет с ними «делать дела». Вот урод, правда?
— А что за дела?
— Криминал какой-то, ясное дело. В смысле, что они будут делать, а он — прикрывать их… «Юридическая поддержка»… Ладно, черт с ним. Можно уже приступать.
Мы сели за маленький стол — он был и письменным, и обеденным одновременно. Толик открыл бутылку водки, налил мне и себе.
— Ты разбавлять будешь? — спросил он.
— Нет. От газировки сильнее пьянеешь.
— Ну и пусть. А я вот разбавлю — типа, виски с содовой.
— Кстати, а что значит — содовая? Что это за вода такая? Постоянно встречаю в книгах…
— Любой лимонад, газировка. В английском все такие напитки называются «soda». Ну и, видимо, так когда-то перевели…
— Да, точно… Никогда не обращала на это внимание…
— Поедешь со мной автостопом в Европу? — спросил Толик. В бутылке оставалось меньше половины. Мы стояли у открытого окна и курили.
— У меня не будет отпуска.
— Ну и что? Возьми за свой счет.
— Не знаю, как-то стремно… А ты ездил когда-нибудь раньше?
— Нет, ты же знаешь. Ну и что здесь такого? Всегда что-то делаешь в первый раз. Поехали — вдвоем будет много круче.
— А как ты сделаешь визу?
— Обыкновенно. Через турфирму. Мне обещали в одной — я им переводил иногда, по телефону звонил в Германию. Они мне сказали, что дадут приглашение по себестоимости.
— Что значит — по себестоимости?
— Чтобы открыть визу в посольстве, даже туристическую — нужно иметь приглашение. Приглашения, в основном, все левые… Ну, нет, они, конечно, настоящие, но делают их фирмы, которые зарабатывают на этом — в основном, бывшие русские. Продают приглашения нашим фирмам, по пятьдесят баксов. А эти уже продают их дальше, по восемьдесят или сто.
— Ни фига себе… И что, посольства не знают про все это?
— Знают, но им наплевать. Им главное, чтобы все было с виду законно. Думаешь, там, на Западе, все такие уж честные?
Толик выглянул в окно.
— Странно, — сказал он. — Вон там, внизу, в «Володарке», сидит Винникова. Бывший председатель нацбанка. Всего метров пятьсот отсюда, максимум — километр. А мы живем здесь своей жизнью, и нам, если честно, наплевать и на Винникову, и еще на кучу всяких людей…
— Даже на родителей нам, в сущности, наплевать, — сказала я.