Чтение онлайн

Кругом синели и сверкали в утреннем блеске освобожденные из-под снега поля. Вверху свежо синело небо, а на нем четко вырисовывались красноватые ветви берез с надувшимися тройчатыми почками и пробивающимися, туго сложенными пахучими листочками.

Было тихо. Концы полотенца, на котором стояла в семенах икона, едва колебались от слабого ветерка. А над головами едва заметно вились к небу два дымка: один — из кадильницы с ладаном, другой — от папирос молодежи.

На маленькой станции вторые сутки толпы людей ждали поезда и не могли сесть: вагоны шли переполненные солдатами с фронта.

Какой-то пожилой человек в чуйке и молодой солдат с завязанной в грязную тряпку рукой совсем было сели, но их почти на ходу выпихнули из переполненного товарного вагона.

— Братцы, ради Христа, вторые сутки ждем, — говорили они, стоя с мешками у вагонов.

— Некуда. Нешто не видишь, черт! Тут человек на человеке сидит. В тот конец идите, — крикнул им солдат в расстегнутой овчинной куртке и задвинул дверь вагона.

— Ах ты, головушка горькая, — сказал растерянно человек в чуйке, — что ж теперь делать-то. Хоть с голоду подыхай и замерзай тут. — И он, стоя с мешками, посмотрел в дальний конец поезда.

— Вот звери-то, прямо креста на шее нет, — сказала приставшая к ним старушка с узлом и в шубенке с рыжим вытершимся воротником.

— Черт их возьми совсем, еще руку больную разбередили, — сказал молодой солдат, перетягивая зубами повязку. — Они себе сели, хорошо им, больше ничего и не надо.

Человек в чуйке молчал и, уныло моргая, смотрел в прежнем направлении. Иногда он делал движение бежать опять проситься, когда дверь какого-нибудь вагона открывалась, но сейчас же останавливался, видя, что там полно.

— Совсем озверел народ, — сказала старушка, — бывало, видят, что старая, еще иной раз помогут, а сейчас толкают в грудь со ступенек, давеча чуть навзничь не полетела.

— Бога забыли, — сказал человек в чуйке. — Пойдемте к сторожу, может, погреться пустят, на вокзал и не пробьешься.

Часа через два загудел вдали паровоз, и человек в чуйке с солдатом и не отстававшей от них старушкой выбежали на платформу.

Молодой солдат, увидев в конце поезда почти пустой вагон и забежав с другой стороны, вскочил. За ним вскочил человек в чуйке, покидав в вагон на ходу свои мешки. Потом втащили туда же за руки и старушку с узлом. Со стороны станции, где было много народа, слышался крик многих голосов, ругательства, торопливая беготня по скрипучим от мороза доскам платформы и хриплые голоса перемерзших людей, ломившихся в двери вагонов.

— О, просторно-то как! — крикнул молодой солдат.

— Не кричи, а то услышат и сюда набьются, — сказал человек в чуйке. Он торопливо налегнул плечом и задвинул тяжелую дверь вагона. В вагоне стало совсем темно.

Мимо суетливо, растерянно пробегали какие-то люди, потом вновь возвращались назад, очевидно, тщетно ища места.

— Слава богу, хоть сюда не лезут, — сказал молодой солдат.

Вдруг кто-то снаружи ухватился за скобку и стал налегать на дверь.

— Не лезьте сюда, тут битком набито, человек на человеке сидит, — крикнул человек в чуйке.

— Голубчик, Христа ради, третьи сутки никак не сяду. Нас двое тут с ребеночком.

— Нету. Русским языком тебе говорят… Их, чертей, пусти, а за ними еще полсотни прибежит.

— Да еще высадят из-за них.

Голоса за дверью стихли. Поезд тронулся.

— Слава тебе господи, — сказала старушка, перекрестившись в темноте, помогла матушка царица небесная. Я все богородицу читала.

— На тормоз, знать, прицепились, — сказал молодой солдат, прислушиваясь. Проберет их здорово, мороз хороший.

— Спаси, царица небесная, — и так народа мерзнет тьма.

Несколько времени за стеной было молчание, только слышался детский плач. Потом в стену с тормозной площадки постучали и послышался голос:

— Пустите Христа ради, замерзнем тут. Сейчас на станции поезд остановится.

— Поезд-то остановится, а там опять небось целая туча народу, — сказал тихо человек в чуйке. И крикнул: — говорят тебе русским языком, — человек на человеке сидит.

— Хоть в уголочек куда-нибудь под лавкой… — донесся голос из-за стены.

— Вот не было печали… Молчать надо было, не откликаться…

— О господи батюшки, что как они скажут на станции, — проговорила старушка, — набьются тогда, — задохнешься.

Поезд остановился, но за стеной движения и суеты было мало. Очевидно, стояли на маленькой станции. Только послышался стук в дверь и голос, видимо, обвязанного и застывшего человека.

— Пустите Христа ради, замерзнем совсем на тормозе, ребеночка застудили.

— Тише сидите, — шепнул человек в чуйке. — Не говорите ничего, скорей отстанут.

— Голубчики…

— Вот, дьяволы, привязались-то. Того и гляди кто-нибудь пойдет осматривать и выгонит всех.

Поезд дал свисток и тронулся.

— Дьяволы, звери… — послышалось опять с тормоза, — чтоб вы подохли, окаянные. Ребенок совсем замерзнет.

— Ах, царица небесная, матушка, — сказала шепотом старушка, — помоги им и защити, — куда ж в такой мороз на тормозе с ребенком…

К двухэтажному дому с каменным низом и деревянным верхом подъехали на санях какие-то люди с ломами и топорами.

— По всей улице чисто Мамай прошел, — сказал один в овчинной шапке и в нагольном полушубке, оглянувшись назад вдоль улицы, на обеих сторонах которой то там, то здесь виднелись разломанные на топливо старые деревянные дома.

Приехавшие остановили лошадь и, отойдя на середину улицы, стали смотреть на дом и о чем-то совещаться.

Прохожие, посмотрев на совещавшихся, тоже останавливались, пройдя некоторое расстояние, и тоже смотрели на крышу, не понимая, в чем дело.

— Чего это они выглялись-то? — тревожно спросила женщина, выбежав в платке под ворота из сеней.