Рассказы
Шрифт:
— Понял теперь?.. Понял, что было?
Она, отстранившись, взглянула на меня, откинув с плеча шелковую накидку, и хотела улыбнуться. Но губы ее задергались, сделав ее совсем некрасивой, и она поспешно спрятала голову, уткнувшись лицом в мое пальто, и со всей силой сдавила мне руками шею.
— Понял… — ответил я.
И оба мы стояли где-то на площадке лестницы, как бездомные, потерявшие то, что когда-то так было доступно.
Ее глаза смотрят на меня сквозь сверкающие в них слезинки, рука ее сжимает мою руку, как какое-то вновь найденное сокровище, и она говорит:
— Благословляю судьбу за то, что она дала мне пережить такое острое счастье! И разве не счастье узнать, что все, что когда-то было, то действительно было. Она есть! Без этого сознания нельзя жить человеку.
— А тот, другой? — говорю я тихо.
— Ах, милый, ну, как ты можешь?! Да разве это то? Что может дать этот человек, кроме ощущения прочной опоры?! Это земля. А душе человеческой нужно небо. И ты мне его дал.
Ее прекрасные глаза борются между улыбкой и слезами. Слезы побеждают. Они, прорвавшись, пролились через ее длинные ресницы.
Я тихо глажу ее по спине и говорю:
— Ну, зачем же… зачем, когда мы нашли самое главное? Теперь оно у нас будет всегда. — И стараюсь поднять за подбородок ее заплаканное лицо.
Она взглядывает на меня с мокрыми щеками и ресницами и, улыбаясь, говорит:
— Это от счастья. От безумного, бесконечного счастья. Ведь перед нашим разрывом ты приходил ко мне равнодушный, спокойный и все молчал, как он теперь… И вдруг — твои слезы… Я видела твои слезы. Милый мой! Женская душа отдаст за это всю свою жизнь.
«Не опора ей нужна, а вот это, что у нас было», — думаю я с болью тоски о невозвратном и говорю:
— А грозу помнишь?
— Помню грозу, помню! Словно сейчас чувствую этот запах дождя на твоих руках. Это было восьмого мая. Ровно три года назад.
— Да, идет четвертая весна.
Она машинально повторяет:
— Четвертая…
— То, что мы нашли теперь, начинается с четвертой весны… — говорю я.
И, очевидно, мысль о возможности близкого счастья была для нее так неожиданна, что она побледнела, закрыла рукой глаза и несколько времени стояла, прислонившись головой к стене.
— Завтра же я все скажу ему и напишу тебе, — говорит она.
На верхней площадке с раскатистым гулким эхом стукнула дверь. Она вздрогнула. Ее рука торопливо, испуганно, как при последней минуте, схватила мою руку. С секунду она смотрела в мои глаза полными тоски и боли глазами и вдруг, прижавшись своими губами к моим губам, поцеловала меня со всем исступлением женской любви и страсти.
Закрыв лицо руками, она как бы с болью оторвалась от меня и вбежала на лестницу.
— Пришлю письмо… — шепнула она, перевесившись через перила.
В Серебряном Бору, почти у самого берега, над обрывом, есть один старый пень.
В нем нет ничего особенного. Но по вечерам здесь хорошо сидеть. Внизу река. А по загибающемуся ее берегу вдали видны прячущиеся в соснах дачи, и на стеклах их горят последние лучи.
Я прохожу по знакомой дорожке под редкими соснами, меж которых навстречу мне идут еще теплые лучи солнца. Сворачиваю по берегу налево и нахожу наконец этот пень.
Старик все тот же. Он несколько прочней человеческого счастья.
Как странно создан человек: когда ты счастлив, то все тебе кажется кругом живым. И вот я сажусь на этот пень и, как живого, глажу его с нежной лаской рукой.
У него с боку отвалилась кора, и я поглаживаю его по этому гладкому, еще теплому от солнца боку, и шепчу:
— Ты помнишь? — Это было три года назад. Знаешь, о ком я говорю? Ты ее держал на себе, а я сидел рядом на траве и читал ей что-то… Солнце вот так же заходило. Над лугом стелилась длинная полоса тумана или дыма. Река была спокойная и тихая, и по ней ходили круги. Помню еще, прошли мимо какие-то люди в картузах.
И вот, старина, какие мы странные… Как что-то у нас в руках, то душа спит, она слепа и холодна. А вот когда вырвут у тебя, когда уж не смеешь подойти, а стоишь да издали смотришь, — вот тогда только почувствуешь…
Почувствуешь, что ты потерял. Вечная история.
И так вот мы проживаем свой век, нераскрытыми, равнодушными глазами смотрим перед собой и умираем, ничего не благословив. А ведь в жизни есть такая радость, старик, от которой люди плачут… И с этими слезами не сравнится никакое счастье.
Понимаешь, в чем дело: для того чтобы человеку быть мудрым и принимать дары жизни, как редкое чудо, ему необходимо терять. Тогда в нем, вместе со щемящей болью печали, просыпается то, что спало и не видело жизни. А ты знаешь, если у человека раскроются глаза, с какой силой он может увидеть жизнь!.. Если бы тебе дать эту силу, то ты снова оделся бы корой и поднялся бы к самому небу. Вот какова эта сила.
Но так чувствовать и видеть мир человеку дано только в редкие моменты. А иным и совсем не дано.
Ты смотри когда-нибудь повнимательнее на лица, когда мимо тебя по тропинке идут, возвращаясь из города, потные люди с узелками и корзинами провизии. В особенности посмотри на женщин, на тех, которые одеты побогаче. Что ты в них увидишь? Обрати внимание на то, как смотрят их глаза… Как они смотрят! По равнодушным взглядам ты прежде всего увидишь, что самое ценное для них — это твердая опора в жизни. Они ее имеют, и больше им не нужно ничего.
Все силы их ушли на нее. Вот на этом-то мы и попадаемся. Продаем за нее то, что не имеет цены.