Чтение онлайн

Грязная осенняя дорога от станции шла по опушке. На оголенных ветвях висели капли тумана, и мокрый желтый лист насорился в глубокие колеи.

Туман висел над мокрым полем, и на каждой травинке озимей держались капельки.

В предсумеречном воздухе направо от дороги выплывали из тумана неясные силуэты деревьев и, медленно отставая, исчезали опять.

Телега ныряла по грязным колдобинам. В ней сидели старичок в бараньей мокрой шапке и полушубке и студент в грязных худых башмаках с поднятым от сырости воротником теплой куртки.

— Ну, спасибо тебе, старина, — сказал студент, — а то шлепать по такой грязи — удовольствие небольшое.

— Да, неспособно, — ответил старичок.

— Так, говоришь, хорошо живет?

— Василий Федотыч-то? На что лучше. Человек, можно сказать, настоящий.

— Да… Приятель. Сколько мы с ним видов видали в гражданскую… Страсть!.. Он, значит, начальством уже заделался? А я вот по ученой части пошел. Дома только беда — отцу самому жрать нечего, писцом, говорит, лучше бы поступил, все от тебя какой-нибудь толк был бы, а я, брат, вот как к науке присосался, — ничего мне, кроме, не надо.

— Наука тоже дело хорошее, — сказал старичок.

— Конечно, я бы мог и писцом поступить и на какую ни на есть должность определиться, а вот — тянет. Дома житья не стало: отец ругается, мать плачет, что ни корысти, ни прибыли от меня в хозяйстве. Прямо жуду нагнали. Сбежал от них. Хоть еще две недели до ученья, а ушел. Попреками надоели. Вот к Васе по дороге заверну, деньжонок маленько перехвачу и поживу у него. Я человек легкий. В одном месте не оценят — я в другое пойду. Не в этом суть. Ей-богу, старина, на свете хорошо!.. — сказал студент, запихивая полу куртки на подогнутых коленях.

— И знаешь, чем меня наука приманула?

— Чем, батюшка? — спросил старичок.

— В две трубочки посмотрел — и кончено дело. Теперь мне, кроме науки, ничего не нужно.

— В какие трубочки?

— Одна такая, что в нее видно то, чего около тебя простым глазом не увидишь. Нам кажется, что вот тут ничего нет, а если в трубку посмотришь, — так не оберешься, сколько всякой твари напихано. Скажем, на клопа ежели посмотреть, так он под этой трубкой с целого быка будет.

— Ах, сукин сын!..

— Блоха — с свинью.

— Чтоб ты подохла! — сказал старичок, покачав головой, не глядя на студента и, подогнав вислоухую от тумана лошаденку, сказал: — Но, милая!

— А в другую трубку наверх глянешь, — продолжал студент, — там целые миры. Ты вот на звезду смотришь, думаешь, искорка какая, а эта искорка больше земли.

— Что тут будешь делать!

Становилось темно. Туман расчистился, и над лесом показались звезды.

— Вон звезды, это Большая Медведица называется, так они от нас на триста миллионов верст дальше, чем солнце.

— Тьфу ты! Все сосчитали, — сказал старичок.

— Да, и вот эти две трубочки тебе показывают: одна — что уж очень маленькое, чего вокруг себя не видишь, а другая — что наверху делается.

— А мы посередке, значит? — сказал старичок.

— А мы — посередке. И видим мы, может, всего ничего, без трубок-то. А там вон сколько всего. И вот я как увидел, так крышка, потянуло меня и потянуло.

— Это потянет, — сказал старичок.

— Ты подумай, люди живут и ничего не видят, а под ними — нет ни конца ни краю, — говорил студент, проведя рукой снизу вверх, где сияли звезды. — Мне все отец говорит, хорошо бы сарайчик пристроить. А я как эти звезды увидел, так мне скучно стало с этими сарайчиками, ну, прямо ровно воздуху не хватает. И не в этом суть, старина! Помрем, все равно сарайчиков не удержим.

— Это что там…

— Так что ж на них жизнь-то класть.

— Это, значит, по человеку, — сказал старичок, — прежде, бывало, один норовит хозяйство получше завести, денег накопить, а другой в монастырь идет душу спасать. А теперь вот тоже на свой манер. Это, значит, уже спокон веку так идет.

— Да, — сказал студент, задумавшись и глядя вперед по дороге, — иной раз и кажется, что люди, вот не хуже отца, оттого и об сарайчике думают весь век, что вот этого не видали. И ровно слепые.

— Нет, это по человеку, — сказал старичок, — иному хоть в две трубки зараз смотреть, — все равно ни черта не увидит. А на что ты жить-то будешь?

— Проживу как-нибудь… У Василия немножко перехвачу. Я ведь его от смерти спас. Деньги что — плевое дело. Не в том суть. А в Москве у меня стипендия от казны двадцать два рубля.

— Что?

— Вспомоществование.

— А…

— Ах, Вася, Вася, пять лет его не видал.

Лес остался позади, и телега выехала на ровное поле, за которым виднелись огоньки деревни, притаившейся около оврага.

— И от нас будут видны, ежели в трубу посмотреть? — спросил старичок.

— Звезды-то? Как же, будут.

— Премудрость.

— Уж такая, брат, премудрость, что раз увидишь, — ничего больше не захочешь.

— Это по человеку, — сказал опять старик и прибавил: — Вот и приехали.

— Ну, спасибо тебе, старина. Люди-то, видно, везде: от родных сбежал, а чужой пригрел. В одном месте обидят, дальше иди. Не в этом суть, старик…

Лошадь остановилась около пятиоконного дома с тесовыми новыми воротами и ставнями на окнах.

— Вишь, как расстроился, — сказал старик.

Студент прошел в ворота, потом поднялся по ступенькам с перильцами в сенцы.

— Кто там? — послышался недовольный мужской голос из избы.

Дверь отворилась, и на пороге показался полный, высокий человек в расстегнутом френче и сапогах. Он смотрел со света в темноту сенец и не видел, кто перед ним.

— Васька! — крикнул студент, — чертушка! Узнаешь?

— Петя, Петрушка, голубчик, неужто ты?

Петр вошел в комнату, обставленную по-городски, со стульями, столом между окон, покрытым скатертью, с геранью на окнах.