Рассказы
Шрифт:
Поэтому он сказал:
— Мне стало что-то нехорошо… что-то с сердцем, и я… я хотел на всякий случай вымолить у вас прощение за ту нелепость, какая произошла, не знаю как…
На ее лице, залившемся румянцем, вдруг появилась мягкая, грустная, всепрощающая улыбка, и она взяла его руку своей теплой, вынутой из-под шарфа рукой.
— Я не верю тому, что это тогда сделали вы, — сказала Раиса Петровна. — Вы этого сделать не могли. Вы переживали что-то тяжелое, что вошло в вас тогда. То были не вы…
— Да, это был не я. Я только недавно стал тем, чем я должен был быть.
У него на глазах показались слезы и застелили очки туманной пеленой, сквозь которую радугой блеснул уютный свет лампы под мягким абажуром на столе.
Жуткий страх смерти отошел от него. Ослепительная радость блеснула у него в душе при мысли, что он останется жить, потому что, наверное, порошок старый и не подействует. Ведь он знал об этом и как будто все это проделал для того, чтобы у кого-то вызвать жалость к себе, кому-то показать значительность своей трагедии.
Как он мог безрассудно поддаться порыву большой правды. Эта большая правда осветила его жизнь своим светом и дала ему силу порыва на одно мгновение. Теперь этот порыв уже прошел.
И как он мог бы желать теперь смерти, когда около него — эта женщина.
Они сели на диван. Останкин безотчетно, чувствуя, что это можно, прижался лбом к руке Раисы Петровны и спрятал голову в ее коленях.
Ее рука, теплая и нежная, тихо гладила его затылок, матерински-ласково шершавя волосы.
— Мне сейчас так хорошо, как никогда не было, — сказал Леонид Сергеевич, лежа головой на мягких коленях молодой женщины и глядя широко раскрытыми глазами вверх. — Мое воображение видит сейчас столько прекрасных и тонких вещей…
Но вдруг холодный пот выступил у него на лбу. Он вздрогнул.
У него судорогой свело палец. Он вскочил.
— Что с вами? — спросила тревожно Раиса Петровна.
— Нет, кажется, ничего, — сказал Леонид Сергеевич, успокоившись. И он принял опять прежнее положение.
— Я рада тому, что увидела в вас сейчас тот образ, который оставался во мне в нашу первую встречу, — сказала Раиса Петровна.
— Говорите, говорите, — сказал Леонид Сергеевич, — я так люблю ваш голос… Ведь ничего не случится? Правда? — сказал он, с надеждой всматриваясь в глаза Раисы Петровны.
— А что может случиться? — спросила она его в свою очередь.
— Нет, ничего, все хорошо… Я вспомнил голос своей няни, под который я засыпал в детстве. И ваш голос похож на него… Что может быть лучше этого голоса? Может быть, потому, что с ним связано начало, наше вступление в этот мир, когда мы жили только правдой, когда мы были еще неотделившейся частью этого мира, — говорил Леонид Сергеевич, лежа с закрытыми глазами.
Раиса Петровна чуть наклонилась взад и вперед, точно тихонько укачивала его, как будто ей хотелось, чтобы он уснул на ее коленях. Леонид Сергеевич продолжал говорить, потом вдруг глаза его открылись и с усилием смотрели в потолок, в них мелькнул какой-то страх, как будто он на секунду сознал, что ему нужно вскочить и что-то сделать. Но через минуту отяжелевшие веки опять закрылись.
Голос прекратился. Раиса Петровна с минуту подождала, потом осторожно спустила ногу с дивана, положила его голову на подушку и несколько времени смотрела на него, как смотрит мать на уснувшего ребенка.
Леонид Сергеевич уснул.
Она опять села на диван, тихонько гладила его руку и лицо, ничего не подозревая, ни о чем не догадываясь, так как он был еще теплый.
Тринадцать брёвен
Мужики деревни Свиной Рог имели луга за рекой и всю жизнь мучились во время покоса: все сено приходилось перевозить на двух-трех лодках. И для поездки в город приходилось делать крюк в три версты на мост в соседней деревне.
Прошел слух, что совет идет навстречу: дает материалов и даже денег на постройку.
Мужики не поверили. Но факт подтвердился.
— Не все их ругать, а приходится и похвалить, — говорили мужики.
— Как же не похвалить, чудак человек: ведь если бы, скажем, это большой проезд был, для всей округи, ну тогда государство должно уж позаботиться. А то для одной деревни и то, пожалуйте, мост готов. Вроде подарка. А то ведь измучились.
— Измучаешься, кажное лето по охапке из-за реки сено таскать. Больше его рассоришь, чем перевезешь.
— Нет, ведь это что: мало того, что бесплатно лесу отпустили, а еще плотников оплатить хотят.
— Какие ж плотники, мы сами же и делать будем.
— Вот та-то и штука-то. Выходит, что и мост получим, — с неба свалился, — и еще подработаем на нем.
В ближайшее воскресенье возили доски из леса всей деревней. Вышло как раз поровну: каждому пришлось съездить по одному разу.
Остались незахваченными только тринадцать бревен для свай.
В понедельник сразу же приступили к работе. Одни тесали на берегу бревна, другие строгали доски, чтобы уж мост был, как игрушечка.
— Любо смотреть, — говорил кто-нибудь, проходя мимо.
— Как начальство хорошее, так и работать любо, — отвечали мужики.
— В начальстве все дело.
— А как же. Спокон веку на лодках сено таскали, никто не заботился. А теперь поглядели, видят, что мужичкам неспособно так, нате вам материалу, нате вам денег, — говорили мужики, стуча топорами.
— Кабы начальство везде было хорошее, тут бы делов натворили! — страсть! Ведь вот мост-то через неделю уже готов будет.
— Взялись здорово, — сказал черный мужик в длинной рубахе. — Кирюха, подождал бы сваи-то ставить, — прибавил он, обращаясь к шустрому мужичку, который, сняв только портки и замочив рубаху до пояса, лазил в воде, принимая бревна, которые спихивали к нему с берега.
— Чего ждать-то? — спрашивал Кирюха, поправляя мокрой рукой наехавший на глаза картуз.
— Чего… что ж, у тебя свай-то только ведь до половины реки хватит, пущай остальные тринадцать бревен привезут, тогда и ставь заодно все подряд.
— Ни черта, покамест их привезут, а у меня уж полмоста будет готово.
— Да как же насчет этих тринадцати-то? — спрашивал кто-нибудь. — Надо бы привезти их.
— Вот воскресенье придет, тогда всей деревней и поедем.
— Да что же там всей деревней делать. Там подвод шесть надо, не больше. Шесть человек отрядить, вот и все.