Чтение онлайн

Дронго шел по улицам и мрачно замечал покосившиеся оконные рамы, давно не чищенные памятники, выбоины на тротуарах. Но он умел видеть и другое. Он видел лица горожан. Он намеренно разговаривал с ними, едва предоставлялась такая возможность. И он чувствовал, как несколько отходит. Это были те самые ленинградцы, которые в массе своей составляли оппозицию режиму Сталина в тридцатые годы, которые умирали в голодном блокадном городе, но не помышляли о его сдаче во время войны, которых уничтожали в конце сороковых за их вольнолюбивый дух, которые сделали свой город настоящей культурной столицей страны, где подлинная интеллигентность была не признаком слабости, а проявлением силы. Горожане не изменились. Словно они жили в другом времени и в другом городе. Люди не разучились улыбаться, они говорили на неповторимом русском языке, не коверкая слова, как в других регионах страны. Они уступали дорогу женщинам, вежливо извинялись и снисходительно прощали приехавшим их странности и слабости. Это был город, в котором не было агрессивной энергетики, словно культурная аура, копившаяся в его воздухе столетиями, все еще оказывала магическое воздействие на его жителей.

К манежу он подошел в прекрасном настроении. Он успел пройтись по Невскому и выйти к Неве. Почему-то вспомнились слова Бродского: «На Васильевский остров я приду умирать». Умирать не хотелось. После прогулки он почувствовал прилив сил. У здания Исаакиевского собора он встретил Ивана Джепаровского. Тот стоял у ограды, молча разглядывая величественное сооружение.

— Удивительный город, — вздохнул Джепаровски, — я здесь часто бывал раньше. Я редко вижу сны, но если вижу, в них всегда присутствует частичка этого города.

— Я его тоже люблю, — признался Дронго. — Очень люблю. И жаль, что он сейчас в таком состоянии.

— Это пройдет, — отмахнулся Джепаровски, — главный капитал — это его люди. Если они любят свой город и верят в него, все будет хорошо, поверьте мне, я знаю, что говорю.

— Вы идете на пресс-конференцию?

— Конечно. Осталось десять минут.

— А другие участники будут?

— Все будут. А как же иначе? Я успел вколоть себе дозу инсулина сегодня утром, чтобы не отвлекаться на разные пустяки.

— Вы каждый день делаете себе укол?

— Каждый день. Вообще-то нужно два раза в день, но у меня не такая запущенная форма диабета, и я делаю один укол, обычно днем. А почему вы спрашиваете?

— Днем, — повторил Дронго. — А в поезде вы тоже делаете себе уколы?

— Разумеется. Обычно мне помогает Селимович, он умеет это делать. Он ведь был на войне, видел такие ужасы. Я ему очень благодарен за помощь.

— Темелис погиб как раз во время обеда, вернее, сразу после него. Вы сделали себе укол до этого?

— Нет, не успел. Мы ведь обедали во вторую смену. Мы договорились с Мехмедом, что он сделает мне укол, как только мы пообедаем. И вдруг такая трагедия. Я очень нервничал, Темелис был хорошим человеком.

— Вы были с Зораном в первом купе, рядом с тамбуром, где произошло убийство. Вы ничего не слышали?

— Нет, ничего. Мы вернулись все трое в свое купе — Зоран, я и Селимович.

— Вы не выходили из вагона?

— Нет, конечно. Селимович сделал мне укол. Он молодец, такой внимательный. А Зоран, кажется, взял свою записную книжку и пошел к вам. Вот, собственно, и все. Вернее, он ушел к вам еще до убийства. А потом поезд остановился и мы узнали страшную новость.

— У вас одноразовые шприцы? — уточнил Дронго.

— Да, конечно. Слава Богу, с этим сейчас проблем нет.

— Спасибо, — кивнул Дронго, протягивая ему руку, — вы мне очень помогли. Идемте быстрее, там нас уже ждут.

Пресс-конференция прошла довольно вяло, было человек двадцать журналистов, которые почти не задавали вопросов. В заднем ряду сидел Вейдеманис. Дронго пытался понять, кто из журналистов представлял ведомство Потапова. За большим столом вместе с тремя представителями Балкан сидели Павел Борисов, Яцек Пацоха, Мураев, Харламов и две женщины — Виржиния Захарьева и Драгана Павич. Когда пресс-конференция закончилась и журналисты потянулись к выходу, Пацоха попросил участников «Экспресса» остаться, сказав, что у Дронго есть короткое сообщение.

Журналисты вышли, и в небольшом зале не осталось никого из чужих, если не считать Эдгара, сидевшего в последнем ряду, и высокой рыжеволосой девицы, возившейся со своим фотоаппаратом в первом ряду.

— Я буду говорить по-русски, — сказал Дронго, выходя к участникам пресс-конференции, — ведь все вы знаете русский язык. Некоторые из вас знают и греческий. И уж конечно, английский.

На него смотрели девять пар глаз. Он подумал, что все еще не уверен в своих предположениях.

— В тот день, когда погиб Темелис, убийца был не один, — сказал Дронго, — мы с Яцеком Пацохой уже тогда думали, что у Бискарги должен быть помощник. Этот человек позвал Темелиса в тамбур, где его уже ждал убийца. Но вычислить человека, оказавшегося в тот самый момент у тамбура, было практически невозможно. Любой посторонний мог пройти через вагон. Любой. Но нам был интересен только один.

Он снова посмотрел на сидевших за столом. Трое подозреваемых сидели ближе к выходу — Анджевски, Селимович и Джепаровски.

— Я попросил тогда принести ваши записные книжки, — продолжал Дронго. — Как вы помните, некоторые даже возмутились, особенно наш уважаемый болгарский друг Павел Борисов…

— И правильно сделал, — хрипло сказал Борисов.

— Возможно, — не стал спорить Дронго. — Но некоторые согласились дать их мне. И я хорошо помню, что первым появился в вагоне-ресторане Зоран Анджевски. А за ним все остальные. Постепенно картина происходящего стала проясняться. Оказалось, что Зоран, который обещал принести свою книжку, прошел дальше по вагону и вышел из него вместе с другими македонцами.

— Да, — сказал Зоран, — кажется, так и было. Ну и что?

— Это хорошо, что вы подтверждаете мои слова, — кивнул Дронго, — а наш друг Мехмед Селимович в этот момент делал укол Ивану Джепаровскому.

— Вы считаете, что мне нужно было бежать к вам со своей записной книжкой вместо того, чтобы помочь больному? — гневно спросил Селимович.

— Конечно, нет. Вы поступили очень благородно, помогая товарищу. Но есть только один момент, который мне не совсем ясен. Дело в том, что вы делали Ивану Джепаровскому укол одноразовым шприцом, который обычно выбрасывают. До того как пойти на обед, вы сначала были в купе с испанцами, а затем — в купе Джепаровского. Так вот, когда поезд остановился, я проверил тамбур и никакого шприца с иглой в ящике для мусора не обнаружил. А вы ведь должны были выбросить его туда, если сделали укол до того, как произошло убийство.

— Нет, — вставил Иван Джепаровски, — это было после того, как остановился поезд. Я услышал крики, начал нервничать и попросил Селимовича мне помочь.

— Он вам и помог, — сказал Дронго, глядя на мрачного Мехмеда Селимовича, — а потом вышел с использованным шприцем в туалет. И нашел там щетку со сломанной ручкой. Он выбросил шприц и забрал эту щетку, чтобы скрыть главную улику, которую я намеренно оставил под умывальником, чтобы ее нашли сотрудники немецкой полиции.

— А ты не думаешь, что убийца сам вспомнил про эту щетку и, вернувшись, забрал ее? — спросил Борисов.