Чтение онлайн

И тогда ощущение радостного стремительного покоя сменяется... Нет, не обидой и не разочарованием – чем-то другим. Чувством тупика, из которого нет выхода. И возврата нет. Та поездка на карусели, что обещала быть вечной, закончена, и в нее больше никогда не вернуться.

И даже если заставить папу быстро сбегать в кассу, чтобы купить еще один билетик, и сесть на ту же самую лошадку (или паровоз, или самолет, или машину), то это будет уже ДРУГАЯ карусель.

Все теперь пойдет ПО-ДРУГОМУ.

Они оба почувствовали этот момент, тонкий и звенящий, как прощание с детством, с той лишь разницей, что в случае с детством этот момент находишь потом, роясь в памяти и отбрасывая ненужные воспоминания, пыльные и докучливые, ты только потом ощущаешь, что он, оказывается, был, был, ты просто не заметил... Это как путешествие на машине времени, но они...

Они почувствовали это в ту же секунду, время не утратило свою цельность, в нем не оказалось пустот и дырок, легкий, почти невесомый, но такой настоящий поцелуй четко совпал с очередным взмахом маятника.

Они ощутили тревогу. Что-то надвигалось. Что-то ждало их впереди. Что-то, уже показавшееся на горизонте, неумолимо, будто черная дыра, притягивающее к себе. И этот поцелуй... Он был похож на преждевременное прощание, словно холодный поцелуй на перроне за пять минут до отправления поезда.

Джордж смутился, Рита отвела взгляд.

– Я попробую завести байк, – сказал он. Рита кивнула.

– Ты всю залил меня пивом, – сказала она с ненужным упреком.

Слова вырвались сами по себе, они ничего не значили, но они требовали какой-то эмоциональной окраски, и наиболее подходящим оказался упрек, хотя он тоже не значил ничего.

– Оно теплое. Нагрелось на солнце...

Диалог стал рассыпаться, как та стена в Гурьеве, реплики потеряли смысл, они просто издавали звуки, не надеясь на то, что смогут выразить свои чувства... И не надеясь на ответное понимание.

– Движок заглох... Тут два цилиндра... Иногда бывает нелегко выставить зажигание... Но я умею...

Джордж поковылял к байку, горячий асфальт жег босую пятку.

Рита скинула рюкзачок, покопалась в нем, достала расческу... Бросила ее обратно, затянула завязки... Потом снова ослабила их, достала расческу и стала нервно, с каким-то ожесточением, расчесываться...

В какой-то момент ей показалось, что лучше уже не будет (Когда? Как? Ведь у нее не было зеркала, женщина без зеркала может причесываться бесконечно, впрочем, зеркало все только усложняет), и она кинула расческу обратно в рюкзак. Решительно тряхнула головой, встала и подошла к байку.

Джордж цедил бензин в карбюратор, тихо бормоча не очень ей понятные вещи:

– Конечно, с двухтактным проще... Клапана регулировать не надо... А если еще и цилиндр один, то и с зажиганием – никаких проблем... Но двухтактный тарахтит, как жестянка у кошки на хвосте, а «Урал» все-таки... «Раз, два, три, четыре... Раз, два, три, четыре...» Как вальс, понимаешь? Это...

Он говорил тяжело, словно не успел отдышаться от быстрого бега, все время говорил, будто боялся остановиться, и посматривал на бензобак, карбюратор и кикстартер – казалось, только для того, чтобы не видеть, что Рита стоит рядом.

Джордж поставил босую ногу на кик, будто репетируя, покрутил ручку газа... Он отвел глаза и напряг бедро, чтобы пнуть блестящий рычаг... В этот момент ее рука вцепилась в рукав толстовки. Он замер.

Ему пришлось поднять голову и посмотреть на нее. Пришлось, словно он это делал через силу.

– Ты ведь мог оставить меня там, на... травке? – сказала Рита.

Казалось, мышцы ее шеи свела внезапная судорога, и оттого она не могла поднять голову – смотрела куда-то в плечо Джорджу.

– Мог ведь, да?

Джордж снял ногу с кика, осторожно, будто боялся, что байк от этого упадет. Поставил босую ногу на горячий асфальт, дернул пяткой и затем наступил на левый сапог.

Он понял, что напрасно вылил все пиво на эту («детку, малышку, крашеную дурочку...»)... на Риту. В горле пересохло, он сглотнул, ощутив, как кадык взлетел куда-то к подбородку...

– Не мог... – даже не сказал, а выдохнул он.

– Почему? – спросила Рита.

Она чувствовала, что ей не хватает слов. И вместе с тем – поняла, что чем меньше их, тем лучше. Она могла бы закричать: «Ты не бросил меня, ты схватил и почти насильно усадил на свой байк прямо перед носом... Зачем? Что заставило тебя так рисковать – ведь ты бы мог уже мчаться по шоссе, и я знаю, что многие поступили бы именно так... Почти все, наверное... Но ты... Ты что-то почувствовал, да? Что-то в тебе оказалось сильнее страха? И это что-то пришло неожиданно, совершенно ниоткуда, в один момент, в один миг, и вдруг оказалось сильнее?»

Она могла бы даже вместо «что-то» вставить другое слово, но тогда бы оно звучало глупо. Неестественно. Оно бы растворилось в мешанине других слов. И все бы растаяло, исчезло... ПОТЕРЯЛОСЬ. И, чтобы не потерять это нечто, эту искру смысла, похоже, единственную искру смысла на этом шоссе и еще на много километров – в ту и в другую сторону, – она просто спросила: «Почему?», в глубине души надеясь, что он скажет в ответ именно то, что она так ХОЧЕТ услышать. Даже после всего, что с ними уже произошло, произошло ДО ТОГО, как...

Но... было ли это реальным? Была ли эта безобразная, омерзительная сцена в лесу, или ей только показалось?

Она машинально провела языком по разбитой губе и поняла... что была. Да, была, но ведь она... уже была... и теперь ее нет. И смысл был только в том, что он ее не бросил, и в том, что поливал ее пивом, и в том, что поцеловал ее палец... И – еще в том, чтобы он сделал это еще раз. И еще... И еще...

Потому что если и есть спасение, то только в этом, и больше ни в чем...

– Почему? – хрипло спросила она.