Чтение онлайн

Шаги за спиной приближались. Ване казалось, что он чувствует отцовское дыхание, и оно теперь тоже стало другим – отдавало чем-то кислым.

Сияние озарило спасительную дверь в углу. Он мог разглядеть все, до мельчайших подробностей: две толстые железные полосы, приваренные поперек, заклепки на полосах, проушины, в которые когда-то вставляли замок, ручку, сделанную из толстого металлического прута...

Он не мог только обернуться и хотя бы выставить руки для защиты, впрочем, он уже знал, что это – слабая защита. У папы– крепкий кулак, который ударит туда, куда он захочет.

Ударит сильно: может быть, в лоб, оставляя большую шишку и надсадный гул в голове, может быть, снова – в разбитый нос, может быть – по губам, ломая зубы и разрывая язык... Может быть...

Но он не сомневался, что папа ударит. Его злость не прошла, как это было с галстуком, когда он пошумел пять минут, а потом все-таки надел другой, пусть и не такой красивый (даже мама поморщилась, но сказала: «Ты выглядишь просто замечательно»). Нет, сейчас его злость стала еще больше, и Ваня не видел способа ее остановить.

Если бы можно было сказать: «Раз, два, три, морская фигура – замри!» Когда-то это помогало. Когда-то... когда они играли в «море волнуется раз...» Но сейчас было время другой игры.

Или, например, можно было взмахнуть палочкой, и папа превращался из злого дракона – обратно в доброго царя. Ну а Ваня был, конечно, его верным сыном, Иванушкой-дурачком (это не обидно, ведь на деле он оказывался вовсе не дурачком, разве не так?), спасающим заколдованного отца.

Или... Похоже, из всех заклинаний подходило только одно. И сейчас он собирался его использовать. Сейчас... Надо только добраться до двери... Успеть до нее добежать.

– Ну... вот и все! – прохрипел Николай, и его голос прозвучал так близко... Над самым ухом. Ваня почувствовал, как папино дыхание разметало волосы у него на затылке. И, зна чит...

Внезапно раздался глухой удар, и сразу же вслед за ним, почти без паузы – дикий крик.

– А-А-А-А-А! – на одной протяжной ноте.

А потом... Крик перешел в вой. Жуткий, тоскливый вой. Он иногда слышал его поздно вечером, на даче, папа говорил, что это воют лисицы.

Как бы то ни было... Ваня решил не останавливаться. Ему нельзя было останавливаться, но все же... Речь шла о его ПАПЕ. Ему больно. Ведь ему тоже может быть больно? А это очень плохо, когда кому-нибудь бывает больно, особенно – кому-то из близких. Это все равно, что больно тебе.

Ваня уткнулся в железную дверь, схватился за ручку и потянул ее на себя. Дверь открылась легко. Он прошмыгнул в проем и обернулся. Посмотрел туда, где был отец.

Он увидел голову, лежавшую на столе, и уже готов был закричать, но в следующий момент голова стала подниматься, показались руки, вцепившиеся в столешницу, как щупальца тролля, широкие сотрясающиеся плечи...

Николай поднимался из-за стола и... Он готовился к прыжку.

«Ну да, ведь папа же ничего не видит в темноте, – догадался Ваня. – Его сияние... Если оно и было... Оно исчезло».

Быстро-быстро перебирая руками по столу, Рудницкий обогнул неожиданное препятствие, одной рукой он держался за угол, а другой – шарил перед собой, как слепой. Наконец, когда он понял, что впереди – пустота, его вой перешел в торжествующий рев, и он снова ринулся вперед.

Ваня опустил руки и увидел то, что он искал. Нет, он не искал, он знал, что это будет так.

Ведь не зря же он вспомнил это третье, как оказалось, самое действенное, заклинание. Заклинание, которое признавали все – и папа, и Сержик, и даже мама (правда, мама очень редко играла с ними во что-нибудь веселое, ей почему-то больше нравилось готовить и мыть посуду, хотя Ваня и подозревал, что на самом-то деле ей это не очень нравится, и это казалось еще более удивительным – зачем стоять у плиты и возиться в мыльной воде, когда можно побегать и порезвиться).

Заклинание, которое он уже произнес – мысленно, теперь оставалось только повторить его вслух, и оно обязательно по действует. Не может не подействовать.

Ваня потянул тяжелую дверь. От напряжения в носу что-то забулькало, теплые капли упали ему на руку, но он продолжал тянуть изо всех сил. Бронированная дверь дрогнула и, набирая скорость на мягких, будто вчера смазанных, петлях, стала закрываться.

И пусть это была страшная игра... Очень страшная, но все же здесь существовали какие-то правила, делавшие ее справедливой.

Дверь захлопнулась, и Ваня ощутил мягкий удар по барабанным перепонкам – словно у него с обеих сторон к голове были приставлены две подушки и кто-то хлопнул по ним ладонями. Мягкий удар спертого застоявшегося воздуха.

Одной рукой он тянул за ручку двери, а другой – двигал засов, который никак не хотел закрываться. Ваня дернул сильнее... Еще раз...

И... Почувствовал, как дверь дрогнула. Папа стоял с той стороны, и он дергал дверь на себя.

Ваня обеими ногами уперся в высокий порог и отклонился назад, а правой рукой – продолжал двигать засов, но он никак не поддавался.

И... Папа был сильнее. Папа, конечно же, был сильнее.

Он всегда им гордился и говорил: «Мой папа – самый сильный», потому что сила в его глазах была самым очевидным достоинством.

Если бы он сказал, что папа – самый добрый или самый умный, то это требовалось бы еще доказать, а сила не требовала никаких доказательств. «Мой папа – самый сильный! – говорил он всем во дворе. – У него – во-о-от такая черная гиря, и он ее поднимает миллион раз!»

Конечно, до ребят не доходило. Они не могли понять, что он говорит, но, к счастью, рядом всегда был переводчик – Сержик (Рудницкие не отпускали гулять Ваню одного), и он пояснял, что папа может поднять гирю триллион раз. Во время перевода миллион превращался в триллион, но это не имело большого значения, Ваня все равно не видел разницы, главное, это означало одно – очень много. Очень-очень.

Наделе, конечно, гиря была всего весом в пуд, и Рудницкий считал большим достижением, если выжимал ее больше двадцати раз, но это ничего не меняло – сыновья гордились им точно так же, как он – ими. А может, чуть-чуть больше.

Дверь медленно поползла назад, а засов все не хотел двигаться. Им почти не пользовались, его только красили – чтобы не заржавел, но смазывать забывали. И, видимо, капелька краски... Одна-единственная капелька краски попала на засов и, засохнув, намертво приклеила его к двери.