Чтение онлайн

В ту последнюю ночь в Шатору Вероника засыпала, еще не приняв решения. Точнее, не приняв решения головой, той частью тела, с помощью которой, как нам кажется, мы все решаем. Сердце, живот, ступни, связывающие человека с землей, возможно, уже знали, чего хотят. Вероника рассчитывала на сон — бескрайнее пространство, где Бог обычно давал ей указания. Но — о диво! — той ночью она спала без сновидений, а когда проснулась, первым ее ощущением была едва пустившая ростки, еще несмелая радость от того, что она увидит Маркиза.

В Шатору осталась большая часть багажа. Остались шляпы со страусовыми перьями, туфли из лакированной телячьей кожи с нарядными пряжками, остались ажурные веера Вероники и отделанные брабантским кружевом рубашки Маркиза. Остался также запас париков, баночки с помадой, добрая половина книг и гербовая почтовая бумага. С собой решено было взять два небольших сундука и несколько кожаных сумок. Господин де Шевийон уложил в них теплую одежду, мягкие пуховые мешки для спанья, пледы, очки с хрустальными стеклами, подбитые тонким железом башмаки, незаменимые на горных тропах, моток прочной веревки, баночку с чудодейственной заморской хиной и иные полезные вещи, без которых на нелегком пути не обойтись. Но главной драгоценностью была карта, тщательно составленная Шевийоном, Маркизом и де Берлем. Собственно, карт было две. На одну нанесли не составляющий ни для кого секрета маршрут от Шатору до Монтрежо. Вторая начиналась с Монтрежо; на этой карте можно было увидеть малозаметные и безлюдные перевалы в Пиренеях, небольшие притоки Гаронны и горные озерца. Путь лежал прямо на юг, а от Вьея — на юго-восток, через прячущиеся в горах редкие поселения вплоть до Льяворси и дальше, вниз по течению притоков Ногуэры, по-прежнему на юго-восток, туда, где за рекой Сегре начиналась Сьерра-дель Кади. Там и находилась цель путешествия, отмеченная старческой рукой господина де Шевийона. Черным кружком было обведено место, где горы расступались, свивая гнездо в виде плоской террасы. Посреди террасы земля словно проваливалась, образуя длинное ущелье с крутыми стенами. Uterus Mundi. Именно там, на дне ущелья, стоял заброшенный монастырь, в котором была спрятана Книга. Надписи на карте отсутствовали. Города, деревни, горы были обозначены только начальными буквами или условными знаками, оберегающими тайну от глаз непосвященного. Карта, аккуратно сложенная, покоилась в футляре на груди Маркиза.

В путь отправились около полудня. Прощание было сдержанным — де Шевийон даже не вышел из дворца. Он прижал Маркиза к своей впалой груди и, постояв так, перекрестил, благословляя. Его маленькая фигурка долго виднелась в окне, пока ее не заслонили каштаны.

Странствие возобновилось. Сдерживая возбуждение, вызванное сменяющимися за окном видами, все молчали. В карете явно не хватало де Берля. На его месте теперь лежали кожаные сумки.

Ехали неизменно на юг, вверх по реке Эндр. По мере удаления от столицы слабее ощущалось ее влияние: хуже становились дороги, беднее — придорожные корчмы. В одной деревне на берегу озера близ Лиможа пришлось на два дня задержаться, чтобы починить сломанную ось. Уезжали с облегчением — какая-то сила упорно гнала путников вперед. Да и в приозерье той осенью неистовствовали полчища комаров. Сидящих в карете не оставляло впечатление, что они движутся против течения. С юга им навстречу нескончаемой чередой тянулись повозки иноверцев, а постоялые дворы были переполнены. Несколько раз вынужденно ночевали в сараях, в пуховых мешках господина де Шевийона.

В окрестностях Брива свернули с главного тракта; теперь карета тарахтела по каменистым дорогам так медленно, что наши путники предпочитали идти рядом, тем более что в конце сентября лето, напоследок разбушевавшись, наслало на них жару.

Берлинг, с ненавистью жителя северного края глядя по утрам на солнце, бормотал:

— Ну вот, наш враг уже встал.

Раскаленный воздух был напоен запахами созревающего винограда и отцветающих трав. В полдень пережидали жару в тени оливковых деревьев. Потерянное время часто наверстывали ночью.

Ночью ехать было приятнее, чем днем. В частности, из-за привкуса необычности. Замкнутые в темном чреве экипажа люди могли следить за движением лишь по перестуку колес. Звук менялся в зависимости от состояния дороги. Недоступная взгляду, она казалась таинственной, бесконечной. Внезапный сбой ритма, когда въезжали на деревянный мостик, будил или вырывал из задумчивости сидящих в карете. Они вздрагивали либо, еще не совсем проснувшись, инстинктивно хватались за стенки, чувствуя себя втиснутыми в раковину, которая, подталкиваемая морскими течениями, катится по дну океана.

Полутьма, мерное покачивание и монотонный стук колес побуждали к откровениям. Беседы легко переходили в монологи. Начинался разговор с простого обмена замечаниями, с незначительных вопросов и не претендующих на глубокомыслие ответов, то есть с поверхности мира. Потом отдельные небрежно брошенные слова невольно — а может быть, подчиняясь закону необходимости, — сквозь поверхностные расселины просачивались вглубь, пока не достигали монолитной скалы личных историй. И тут один невинный вопрос высвобождал лавину слов. В темноте, когда лица спутников лишь смутно угадывались, легко было рассказывать о себе, испытывая приятнейшее ощущение безопасности.

Если, раскрывшись, мы предъявляем чужому взору взрослого человека, это означает, что мы раскрылись не полностью. Взрослые никогда не снимают масок. Только по-настоящему зрелый человек позволяет увидеть в себе ребенка, из которого произрос. Лишь в этом ребенке заключена вся правда о нас, ибо наша правда — одиночество, неприкаянность, утраченные иллюзии, детское ожидание всеобщего интереса к своей персоне. С ребенка начинается мудрец, великий политик, обычный человек… да просто каждый. И чем бы мы потом в жизни ни занимались, мы непрерывно ведем диалог с собою-ребенком.

Вероника по-новому увидела Маркиза, когда тот, еще в Шатору, во время какого-то разговора слегка привстал на цыпочки, чтобы посмотреться в зеркало. Сделал он это скорее всего машинально, однако в разглядывании украдкой собственного лица в холодной зеркальной глади было что-то от беззащитности ребенка, которому еще требуется подтверждение, что он есть. Маркиз тогда предстал перед Вероникой без его всегдашней уверенности в себе, ученой речи и тона человека, не сомневающегося в своей правоте. Ей показалось, что она ухватила конец нитки, которая приведет к тому, что есть суть Маркиза. Идя по нитке, чутко улавливая всякий сигнал, она с каждым днем начинала видеть все больше. Этот мужчина одну за другой сбрасывал перед нею маски и становился все более открытым, а значит — все менее защищенным от холода и жесткости мира. Следовательно, его нужно было защищать, оберегать, согревать словами и дыханием и в конце концов укутать в тепло своего чувства. Вот так подкралась к Веронике любовь.

В дороге она сидела, забившись в угол кареты, и, даже когда принимала участие в разговоре, следила, чтобы ее взгляд случайно не наткнулся на взгляд Маркиза. Она боялась, что этот и слабый, и сильный мужчина перехватит взгляд и никогда уже не отпустит.

К собственному удивлению, Вероника внезапно открыла себя, давно забытую. Несвойственная ей скованность мешала использовать широкий набор приемов куртизанки. Она разучилась быть соблазнительной и кокетливой, обещающе и многозначительно посматривать на мужчину и — не сомневаясь, что пробуждает вожделение, — покачивать бедрами и словно ненароком его задевать. Впрочем, в этом смысле она и не воспринимала Маркиза как мужчину. Скорее он был для нее отцом и ребенком одновременно. А также величайшим мудрецом и величайшим обманщиком.

И потому, впервые осмелившись к нему приблизиться, впервые его коснувшись, она почувствовала себя его матерью или дочерью. У Маркиза от жары и пыли стали гноиться глаза. На одном из привалов Вероника подошла к нему со своим платочком и просто их промыла.

Первым чувством Маркиза, с которого все и началось, было сострадание. Ему сразу стало жаль эту женщину. Едва увидев ее выходящей из кареты в Сент-Антуанском предместье, он понял, что она обманута, но понял также, что обман — единственный способ обращения с женщинами. В голове у него тогда мелькнуло воспоминание, которого он стыдился. Маленьким мальчиком, лет шести от роду, то есть в том возрасте, когда удовольствие еще никоим образом не связано с телом, но выплывает словно бы из каких-то снов, которые ни назвать, ни вспомнить, он затаскивал дочек прачки — близняшек и своих ровесниц — в заросли бузины в парке и щипал их голые ноги и руки. Девочки поначалу смотрели на него с удивлением, а потом убегали с плачем. Он еще ничего не знал о вожделении, но, мучая девочек, испытывал странное удовольствие, и откуда-то ему было известно, что это дурно и грешно.