Чтение онлайн

Здесь были сотни раненых. Сколько их — он знал точно, если за ночь не подвезли новых. Но сейчас в полумраке огромной мечети, под девятью свинцовыми сводами, в паутине слабо мерцающих светильников, ему показалось, что их бесчисленное множество. Он словно увидел их другими глазами. Их страдания, до вчерашнего дня вызывавшие у него чувство жалости, как всякое страдание, теперь будили в нем чуждые ему холодный расчет и злобу. Но только здесь он узнает, сколько раненых во всем городе, — эти сведения пригодятся Дяко.

Климент шел по проходу между лежавшими вповалку на полу стонущими людьми к небольшой двери, ведущей в старое медресе[6], где была комната врачей и операционная. Открыв дверь, он увидел, что доктор Грин опять его опередил. Привычка знаменитого английского медика являться в лазарет спозаранку раздражала Климента, вызывала у него чувство неловкости и заставляла вечно держаться настороже.

— Что нового, доктор? — спросил он почтительно, с подчеркнутой любезностью в голосе, когда они поздоровались.

Климент свободно изъяснялся по-французски — изучение этого языка было обязательным в Петербургской медико-хирургической академии, но часто вставлял и английские слова: языки давались ему легко, и он хотел извлечь как можно больше пользы из своей принудительной службы в лазарете.

Рэндолф Грин вытер руки и швырнул полотенце в корзину. Ему вряд ли было пятьдесят, но выглядел он много старше. Все в нем было какое то укороченное, сплюснутое: толстые щеки, широкий нос, лягушачий рот. Лицо он брил, лишь густая кудрявая борода обрамляла его могучие челюсти. Она совсем закрывала шею, еще больше укорачивая всю его фигуру.

— Новое — это старое, Будэнов, — сказал англичанин, и в его тоне Климент уловил пренебрежение и холодок, обычные у иностранцев в обращении с болгарами. — За ночь четверо, Будэнов. Когда я пришел, скончался и сержант... тот, Gangraena gasosa[7], — напомнил он.

Климент кивнул, надел халат, сменил феску на полотняную шапочку, под которую с трудом убрал свои мягкие каштановые волосы, и велел принести кувшин теплой воды.

— А где доктор Ставрипуло? — спросил Климент, моя щеткой руки. — Я его не вижу.

Хотя Ставрипуло дежурил ночью, его должны были сменить только в полдень.

— Его отпустил Исмаил-бей.

— Отпустил?

— Тридцать девять и пять, Будэнов. Нет, это не рожа.

— Думаете, тиф?

Грин поджал свои тонкие губы, что-то дрогнуло у него в лице.

— Еще рано...

Грин не любил этого константинопольца — доктора Ставрипуло. Не любил он и Исмаил-бея и обоих армян. Он не любил врачей, которые знают только то (да и это сомнительно), чему их когда-то учили профессора. В последние годы хирургия делала гигантские шаги. Неважно, что ночью умерло четверо и что день не предвещает ничего доброго... Рэндолф Грин — ученик Листера, великого Листера, научившего мир тому, что карболка — враг миазмов и бацилл; он знаком с Пастером, переписывается с Бергманом и Шимельбушем, интересуется достижениями Пирогова и Склифосовского, которые, как он знает, сейчас где-то по ту сторону линии фронта... Он приехал сюда, в эту невыносимую для него страну, с единственной целью: проверить свои теории оперирования огнестрельных ран. Может ли он в таком случае сочувствовать врачам, подобным Ставрипуло? Да этот грек, если за ним не следить, способен начать операцию, даже не вымыв рук.

— Надо выждать, — добавил он бесстрастно. — Хорошо, что в нашем деле все ясно с первого мгновения.

Но Климент, которого внутренние болезни привлекали гораздо больше, чем хирургия, сказал:

— Если все же подтвердится Typhus exanthematicus[8] наиболее вероятно, что доктор Ставрипуло заразился здесь.

— Почему именно здесь? Тиф гуляет по всему городу. При вашей грязи, вони, от которой некуда деться...

— Но если все же источник заразы здесь? — настаивал Климент, пропустив мимо ушей его оскорбительные замечания. — Помните тот случай? Вы сами изволили тогда обратить мое внимание на сыпь.

— Вы имеете в виду того, что умер от воспаления легких!

— Да. Помните, вы колебались, не было ли там одновременно и тифа. Его лечил Ставрипуло.

— Возможно. Но вши, Будэнов, вши! Вы не принимаете их в расчет.

Грин вспомнил о нечистоплотности грека, холодно усмехнулся и с беспричинной враждебностью сказал:

— Сообщите Исмаил-бею и делайте, что найдете нужным. Вы терапевт в душе, Будэнов! Я вам об этом уже говорил. Ну а мне предоставьте одному справляться со своими обязанностями мясника! Идите!

Грин улыбнулся и на этот раз, по обыкновению, холодно, но в глубоко посаженных глазах его вспыхнули ободрительные огоньки. Он ценил в людях всякое проявление энергии и предприимчивости, а «этот доктор Будэнов», к тому же болгарин, работал, не щадя сил, хотя раненые были мусульманами.

Климент кивнул, и на этом разговор прервался. Грин пошел к операционному столу, на который уже клали очередного раненого, а Климент взял трубку, вызвал двух санитаров себе в помощь и через ту же дверь вернулся в мечеть.

Начальника лазарета доктора Исмаил-бея нигде не было видно. Наверное, колесит по городу, объезжая с визитами богатых пациентов. Тем лучше! Климент обойдется и без его разрешения. Он начал обход раненых. Со всех сторон к нему обращались глаза, полные мольбы и надежды. Надежды? Ненависти! Как ни странно, половина этих людей, если бы они только могли или не ждали от него помощи, разорвали бы его на куски за одно то, что он гяур. «А они ведь не знают, что я болгарин... А я-то из-за них встревожился, — думал с насмешкой, ожесточаясь против самого себя, Климент. — Вон Грин — для него они всего-навсего подопытные кролики; Исмаил-бею только бы загрести побольше денег, о греке и об армянах и говорить нечего... Действительно, с чего это я так встревожился? Да пускай и здесь вспыхнет эпидемия! Пускай еще больше ослабит их тыл!..»

Он продолжал рассуждать в таком же духе, подстрекаемый враждебными взглядами и памятью о прошедшей ночи, и в то же время, повинуясь подсознательному, не зависящему от него навыку, склонялся над каждым раненым и быстро, внимательно его осматривал.

— Откройте грудь и живот, — распоряжался он, и турки, старые опытные санитары, один — брадобрей, другой — банщик, расстегивали безрукавку на раненом, поднимали рубаху, спускали шаровары.

Он проделывал это десятки, сотни раз. Спина заболела, кровь приливала к голове.