Путь, исполненный отваги
Шрифт:
Хранитель с интересом смотрел на немую сцену. За сотни веков он не устал поражаться случайному характеру вспышек симпатий.
Когда-то, давным-давно... А может быть, на прошлой неделе... Нет, очень давно...
Палач уже заканчивал свою работу на сегодня. С лезвия топора стекали упругие густые капли крови. Оставалось последний раз взмахнуть, и на сегодня все.
В этой стране ведьм не сжигали – каждое дерево на учете, не сильно разгонишься устраивать аутодафе. Лишали жизни немилосердно, с обильным пролитием крови, путем расставания человека с самым главным органом тела.
Последняя жертва – девчонка лет шестнадцати мазнула по монументальной фигуре палача презрительным взглядом и подошла к плахе на негнущихся ногах. И столько силы было в этом взгляде, что топор палача сам собой пошел гулять по головам прелата, асессора и аудитора. Но пока он срывал с девчонки санбенито, их накрыли сети... По счастью, мимо проезжал Хранитель.
Забытая история. Лишь дворецкий да его жена помнят о ней. Но теперь уже не представишь импозантного Сильвестра в одежде палача да с мясницким топором. И жену его – искусную целительницу Беназир – в желтой накидке с диагональными крестами. Хранитель хмыкнул и произнес:
– Давай-ка, дружок, неси Софью Алексеевну за мной. Уж очень их организмы нежные.
Он стремительно вышел с панорамной площадки на лестницу, спустился на один пролет вниз и свернул направо по коридору. Тут же повернул медную начищенную ручку белой филенчатой двери и вошел в небольшую комнату.
– Клади на софу, – предложил он Каманину.
– Софью на софу! – тихонько пробурчал Волков. Хранитель внимательно посмотрел на него.
– Сколько живу, не могу понять, чем софа от тахты отличается... или от дивана.
Странный человек Хранитель по имени Семен подождал, когда Ростислав опустит свой драгоценный груз на вышеупомянутый предмет мебели, и только тогда соизволил объяснить:
– Софа, она же тахта, представляет собой низкий диван без спинки. Доступно объяснил?
Полковник только развел руками. В этот момент царица, не желающая дольше пребывать в неподобающем ей виде, приняла вертикальное положение и встала. Несколько неуверенной походкой добрела до кресла и облегченно опустилась в него.
– Фу! – выдохнула она. – Ну не могу же я в присутствии Владыки и собственных министров пребывать в столь фривольной позе!
– Каждая поза фривольна настолько, насколько воспитаны окружные кавалеры! – наставительно произнес Хранитель. – Возьмите вот, Софья Алексеевна, лекарство для поддержки вестибулярного аппарата.
– Для программной или аппаратной? – поинтересовался Волков.
– Чего аппаратной? – не понял Ростислав.
– Software! – однозначно ответил Хранитель. – Кое-какие фокусы с мозжечком. Биологические.
– Не буду я это глотать! – упрямо заявила Софья.
– Ходите с морщинами! – равнодушно сказал хозяин.
Пастилка мигом исчезла во рту. Софья посидела еще минут пять в кресле, ведя ни к чему не обязывающую беседу, а затем резко встала и подошла к окну.
– Чудеса! – только и воскликнула она. – Этого не может быть! Ай, лепо!
Ростислав подошел к ней и выглянул в окно. Эта сторона Неверхауса была обращена к морю, плескавшемуся где-то вдалеке внизу. Сам замок находился лиги за полторы от побережья, но с высоты семьдесят метров море было как на ладони.
– Это море? – Царица повернулась к Хранителю и выжидающе смотрела на него. – Я вижу море впервые в жизни. Оно... оно прекрасно!
– Совершенно с вами согласен! – неожиданно теплым голосом подтвердил Хранитель. – Это Фризское море. У вас оно зовется Северным.
– Где это «у нас»? – подняла брови царица. – Господа, вы забываете, что я совершенно в неведении относительно того, где мы сейчас. Прошу меня побыстрее просветить.
Все трое мужчин переглянулись. Хранитель сделал элегантный жест рукой, некое IMHO.
– Например, среди нас присутствует бывший преподаватель. Давайте попросим его толково и доступно объяснить Софье Алексеевне общую концепцию планетарно-пространственной триады «Земля-Гея-Унтерзонне»! Ростислав Алексеевич, тряхните стариной!
В этот момент Ростислав отчего-то вспомнил своего последнего отца – Алексея Михайловича. Каманин-старший был реалистом и не верил во всякую чепуху типа параллельных миров. Он говорил, что определение параллельности справедливо лишь для дву-трехмерных континуумов. Параллельность хотя бы четырехмерников человеческий мозг представить не в состоянии из-за собственной психосоматики. «И что, отец, неужели нет человека, чтобы смог представить многомерное пространство?» – «Отнюдь, Ростислав. Таких людей множество, но у них проблемы даже с трехмерной матрицей. Это, к сожалению, психически больные люди. Возможно, они представляют себе, скажем, пятимерник, но толково объяснить его концепцию не в силах».
Профессор хмыкнул. Даже теперь, когда он узнал о существовании так называемых параллельных миров, большой ясности с принципом перехода между ними не было. Компьютер высчитывал точки перехода по неким заоблачным формулам, при взгляде на которые неплохого математика с Земли пробирала нервная дрожь, компьютер распределял энергию перехода и формировал защитный купол, он же управлял распределением этой энергии, гася радиоактивность и рассеивая смертоносные для окружающей живой материи лучи.
Все население Китая не смогло бы управлять реакцией пробоя-перехода. С одним пробоем Китай, возможно, справился бы, но реакция перехода требовала от нейронов запредельных скоростей проводки нервных импульсов. Существовала, конечно, парочка препаратов, увеличивающих толщину нервных волокон и липопротеида миелина, обеспечивая нервным импульсам скорость распространения до 400 метров в секунду, но ничем хорошим это не заканчивалось. Если не считать хорошим паранойю, кататонию и катастрофически высокое содержание в крови адреналина.
Испытания препарата обычно заканчивались для человека «афганским синдромом». Один из подопытных, специально раскопанный, ярко выраженный «тормоз», после приема таких вот «нейромодуляторов» вскочил на лаборантку и произвел восемнадцать соитий, после чего сожрал ее бутерброды, торчащие из кармана, и только потом одному «архангелу» из персонала пришло в голову отрубить испытуемого ударом дубинки по сонной артерии. Короче, хорошие воспоминания об этом эксперименте сохранила только лаборантка, чудом не забеременевшая.