Чтение онлайн

Гифес заводит разговор с Предком. Только что типографщик имел беседу "кое с кем с площади Кордери*, членом Интернационала, его очень беспокоит наша пушка.

– - Он взял с меня слово, что орудие не будет стрелять без официального письменного приказа. Я ему ответил, что y нас нет ни порохa, ни снарядов, что пушка еще не опробована и что никто из нас не умеет управляться с ней.

– - Должно быть, окончательно успокоился!

– - Да не только в нем дело. Есть еще и это...

Командир нашего батальона указывает на людской прибой, подступающий к Елисейским Полям, и добавляет, понизив голос:

– - A пруссаки, возможно, уже там, на мосту Нейи... Около "Цирка императрицы*, y Рон-Пуэн, какой-то капитан держит речь перед своими солдатами:

– - Прусский Навуходоносоp готовится пройти торжественным маршем перед нашими женами, дочерьми, невестами... Граждане, до сих пор нас не посмели разоружить. Кто же посмеет сделать это? Никто. Ибо тот, кто захочет вырвать ружье из наших рук, получит пулю в грудь.-- Возгласы одобрения.-- Граждане, поклянемся -- и время не ждет!
– - что, ежели пруссаки вздумают плюнуть нам в лицо -- я имею в виду войти в Париж,-- мы наконец покажем наше мужество, которое воодушевляло нас в течение более четырех месяцев, Поклянемся же биться с ними не на живот, a на смерть!..

Сотни кулаков взлетают в воздух, скрепляя клятву.

На всем протяжении Елисейских Полей батальоны располагаются на ночлег. Ружья ставят в козлы, разжигают бивуачные костры.

Нашему кортежу приходится останавливаться все чаще и чаще. Пушка "Братство" по-прежнему вызывает любопытство, но также и тревогу. Что это еще за орудие, не похожее ни на одно из виденных раныне? Почему оно не пршшсано к какой-нибудь батарее? Почему не имеет номерa? Почему оно не в артиллерийском парке на Вогезской площади, на Монмартре или на Бютт-Шомоне? Почему движется в обратном направлении? Уж не собираемся ли мы сдать его пруссакам?

– - Вперед!
– - вопит Марта, колотя изо всех сил по спине Матирасa, убиравшего свои помятый рожок.

– - Пошли, пошли!
– - повторяли женщины, высоко вздымая свои куцые факелы.

И вот так около четырех часов утра в понедельник 27 февраля 1871 года пушка "Братство" прошла под Триумфальной Аркой.

Разбив бивуак на Елисейских Полях, мы ждали зарю. Только Клеманс Фалль и Бландина Пливар согласились вернуться в тупик, потому что надо было отвести домой маленьких ребятишек.

Мы ждали зарю и пруссаков.

Около пяти часов утра нам стало известно, что тюрьма Сент-Пелажи -- это старинное здание, расположенное неподалеку от Ботанического сада, которое революционеры окрестили "Бобовая Харчевня*,-- подверглась штурму, Пиацца и Брюнель* на свободе. Весть эту принес Гюстав Флуранс, прискакавший с эскортом из шести гарибальдийцев. Завидев меня, он соскочил с лошади, прижал меня к rруди и тут же отошел. Повернулся к Предку, и опять начались споры.

– - Останься с нами, Флоран!

Взгляды наши снова встретились, и я опять прочел в его глазах обыкновенную человеческую приязнь.

– - A как пруссаки?

– - Они coсредоточены там, Бенуа, и с примкнутыми штыками вот-вот ринутся на Париж.

Он снял шляпу. Украшавшие ee перья раздуло вет

ром, когда он махыул ею сначала в направлении Нейи, потом в противоположную сторону, где точечки огней бивуаков светились на всем протяжении Елисейских Полей вплоть до самого Тюильри:

– - A наших больше ста тысяч, они ждут здесь, и патронов y них нет, только штыки да ружьишки устарелого образца...

Тут галопом примчался гонец в красной рубашке; не слезая с седла, он крикнул что-то по-итальянски, и Флуранс перевел нам его слова: "Генеральный штаб 2-го секторa захвачен, патроны увезены*.

Над спящими вкруг умирающих костров батальонами вставал день, серенький денек, страшная до бреда картина национальной гекатомбы. У меня невольно вырвалось:

– - Надо их разбудить!

Тонкие пальцы Флуранса с силой впились мне в плечо:

– - Один выстрел, Флоран, один-единственный, и начнется такое побоище!

– - Эх, черт! Чего это они там, на Кордери, мешкают!
– - ворчит Тренке.

– - Лясы точат,-- зло смеется Фельтес.-- По-ихнему, Социальная республика -- это вроде форели, ee ртом хватают.

– - На сей раз действительно нужно, чтобы они все обсудили!
– - твердо заявляет Предок.

– - Ты, дедок, видать, слишком устарел, и тебе... Бортом шляпы Флуранс с размаху бьет дерзкого по лицу, и тот падает навзничь.

– - Мать честная, нет, вы только посмотрите, головорез, да и все тут!

Плюмаж все той же шляпы описывает круг над Елисейскими Полями, где тысячи и тысячи национальных гвардейцев все еще дремлют y костров, но кое-кто уже потягивается.

– - Видишь эти тысячи славных парней. Каждый из них горит желанием наконец-то помериться силами в настоящем бою со всеми армиями великой немецкой империи!
– - Кажется, что Флурансовы перья сметают невидимую пыль с этого тяжелого и вялого пробуждения.-- Тьер только того и желает, чтобы пруссаки огнем и железом избавили его от этих солдат-граждан, которых он не смеет разоружить сам. Ax да, пушки... Со вчерашнего дня Париж о

них только и твердит, все думы лишь о пушках, даже батальоны буржуазных округов того же мнения; одно правительство о них забыло! A я вам говорю: не эабыло оно вовсе. Если Тьер бросил эти четыре сотни орудий, то не затем лишь, чтобы сделать врагу подарок, a в первую очередь затем, чтобы их лишился народ! Пойми, простофиля, батальоны, продирающие сейчас глаза на Елисейских Полях, зажаты между двумя вражескими станами: впереди Бисмарк, позади, за спиной, Тьер с кинжалом в руке. При первом же выстреле начнется кровавая резня!