Чтение онлайн

– - A им плевать, что мы предпримемl

– - Не думаю! B их глазах мы по-прежнему за войну

до последнего, и мы, дескать, хотим свергнуть правительство, которое заключило с ними мир!

По-видимому, Бисмарк был в замруднении из-за npомиворечивых сообщений своих шпионов. По одним данным, Париж был в руках мемных элеменмов, и население якобы моржесмвенно всмремum npуссаков, которые явямся воссмановимъ порядок. Другие умверждали, будмо именно народ взял власмь и что он, народ, будем эму власмь защищамь, улица за улицей, дом за домом, что он гомов весми баррикадные бои, в коморых он не имеем соперников, меж мем как немецкие часми к эмомy плохо подгомовлены.

Коммуна учредила десять комиссий. B одну из наиболее важных -- Военную комиссию -- были направлены от Центрального комитета Национальной гвардии Флуранс, Ранвье, Бержере, Эд, Дюваль, Шардон* и Пенди.

Один из лучших cмрамегов, Брюнель, не вошел в эму комиссию. Ему смавилась в вину причасмносмь к попымке буржуазных мэров noсредничамь в переговорax с Версалем. Военное руководсмво так и османемся яблоком раздорa между Коммуной и Ценмралъным комимемом Национальной гвардии.

– -Прибыв по поручению Флуранса с запиской к Ранвье, я жду, пока Ранвье объясняется с двумя своими оппонентами в красных перевязях.

– - Мы хотим,-- говорит с легким акцентом один из них, низенький, болезненного вида, щуплый человечек,-- утвердить право трудящихся, a оно может зиждиться лиrаь на моральной силе и убежденности: пусть деспоты охраняют право, вернее, то, что они называют правом, с помощью картечиl (Франкелъ*, венгерец, рабочий-ювелир, Делегам мруда, промышленносми и обмена.)

– - Мы должны превосходить своих врагов моральной силой!
– - поддерживает его пришепетывающий верзила с мягкими широкими жестами, кукольным личиком, украшенньш вьющимися усиками. (Верморелъ.)

Господин Тирар, буржуазный мэр, избранный в Коммуну от II округа, подал в отставку. Он пытался объяснить, что согласился быть членом муниципалитета, но

,что Коммуна решила заниматься политикой. Его сразу прерывают:

– - Вы за Париж или за Версаль?

– - По всей форме я имею полномочия от Версаля. Что касается мандата, который было угодно выдать мне здешними избирателями, то, во-первых, он не оформлен как должно, a во-вторых, вы его применяете в духе, для меня неприемлемом!

– - Вы изволили заявить, что путь, каким пускают в Ратушу, известен, но всегда есть риск, что тебя тамприкончат. ,

– - Я просто сказал, что нельзя быть уверенньш, что выйдешь оттуда.

Ему и еще семерым другим буржуазным членам Коммуны, также подавшим вслед за ним в отставку, предоставили убраться подобру-поздорову. Скатертью дорога!

Шиньон негодует. Слишком уж церемонятся с врагами народа. ; ,. .

– -*- Опять "Qффисъель" толкует насчет того, чтобы договориться по вопросу о центральной власти. G версальцами на сей предмет один разговор: лишить их властиl

Таковы отдельные резкие ноты в общей песне Парижа, изголодавшегося по счастью, по великодушию.

Валлес пишет:

"Пусть звенит на ветру рожок, пусть бьют барабаны в поход.

Обними меня, товарищ ветеран, y меня ведь тоже пробивается седина! Ты, малыш, за баррикадой играющий в мяч, подойди и дай мне себя обнять!

18 марта спасло тебе жиань, мальчуган. Тебе не придется, как нам, жить с малых лет во мгле, брести по грязи, мараться в крови, подыхать с голоду, подыхать со стыда, знать, как больно ранит бесчестие.

Конец всему этому!

Мы проливали слезы, чтобы ты не плакал, мы отдавали свою кровь, чтобы сберечь твою! Ты наш наследник. Сьra отчаявшихся, ты будешь свободным человеком*.

Нет, он не выглядел воинственным, этот вооруженный Париж! Мы-то проносились по улицам взад и вперед по нескольку раз в день -- Феб, Марта и я. Случайные прохожие, незнакомые люди обмениваются оглушительным "гражданин", сопровождая это обращение по-детски радостной улыбкой. Свадебные кортежи весело шествуют

по Гран-Рю, не зная толком, ждет ли их гражданин ыэр в мэрии или его вызвали в Ратушу, a может быть, в штаб 6атальона, или в клуб, или еще куда-нибудь... Восемь театров снова распахнули свои двери. Так хорошо под ясным небом, так хорошо на сердце, что, кажется, гулял бы весь день и не нагулялся. Парижские предместья, пригороды нищеты, не прочь пошуршать стоптанными подошвами по Елисейским Полям. Тут им, конечно, еще могут попасться господа буржуа, которые начнут злословить: "A что она такое сделала, ваша Коммуна, за две недели своего правления? Наводнила декретами парижский мясной рынок да еще запретила мочиться в неположенных местах!* A простые люди в ответ лишь снисходительно пожимают плечами: "Мораторий на квартирную плату -- это, по-вашему, ничего? И наши тридцать cy тоже ничего? Бедные, ox и бедные! Слишком они богатые, чтобы это понять!.. И даже распоряжение насчет писсуaров -- вещь полезная, и, не сомневаемся, оно будет соблюдаться. Люди с удовольствием поливали тротуар в императорском вашем Вавилоне, a вот наш Париж, город Революций, они чтут свято*.

Каждая дамохозяйка мщамельно подмемала перед своей дверью. Мемелъщики со всем усердием убирали город. Никогда еще не были макими чисмыми улицы. Парижа.

Счастье смягчает гнев. Люди с удовольствием новторяют слова дядюшки Белэ: "Именно благодаря подлинной свободе, которую Коммуна несет Франции, сможет укорениться Республика в нашей стране. Коммуна теперь не в солдатской шинели, она труженица, ee трудом оплодотворяется мир на нашей земле... Мир и труд -- вот наше будущее, вот чем питается наша уверенность в неизбежности возмездия и социального возрождения...*

A Валлес пишет: "Граждане солдаты, чтобы взошли семена Коммуны, заложенной и провозглашенной вчерa, завтра нужно встать к станкам, сесть за рабочий стол. Мы все те же, гордые и отныне свободные.

Вчерa -- поэзия триумфа, сегодня -- проза труда*.

Над городом теплый свежий воздух, веяние весны доходит до самого сердца, благо мы в распахнутых на груди рубашках.

Феб втягивает ноздрями этот воздух, и дрожь прохо

дит по его спине. Феб счастлив. Теперь я уже нисколько не сомневаюсь, что это он выбрал нас -- меня и Марту. Когда я приближаюсь к нему один, он как будто ищет глазами за моей спиной нашу черноокую хозяйку. Быстроногому Фебу для полного счастья нужно одно: чувствовать на своей спине этих двух всадников и чтобы руки всадницы оплетали мою шею. Мы медленно выезжаем из ворот арки, так же не спеша следуем по Гран-Рю, по разошедшимся и скользким булыжникам мостовой. Как только путь свободен, будь то Бульвары или предместье, Феб, дрожа, скашивает глаз назад, на меня -- правый, потом левый, что означает: "Можно пршiустить?* Я, ослабив уздечку, говорю полушепотом: "Можно, давай, мой прекрасный принц!" Он переходит в галоп и несется стрелой: жалко, что нет y меня в руках чарки с вином, мы наверняка не расплескали бы ни капли!..