Чтение онлайн

Старуха заплакала пьяными слезами, пришел зять и увел ее, а господин Йи остался. Он взглянул на женщину покрасневшими глазами и сказал:

— Мне кажется, мы уже встречались, мадам. Такие лица, как ваше, не забываются. Вы меня не узнаете? Вы чертовски красивая женщина, и очень современная. Я умею читать будущее по лицу. Гарантирую — вам в жизни утруждать себя работой не придется. Об этом говорят мочки ушей и кончик носа! Они потрясающе хороши. Вообще-то почти все предсказатели — мошенники. Чтобы не ошибиться, нужно изучить не только ладони и ноги, но даже… то местечко!

Женщина фыркнула, но, когда господин Йи взял ее руку — вроде как хотел посмотреть линии судьбы, — она изменилась в лице и оттолкнула его. Мой отец расхохотался. Я объелась мясом. Уиль спал, свернувшись клубочком в углу. Я вытянулась рядом с ним и уснула.

Меня разбудил грохот. Стол с посудой и бутылками был опрокинут. Господин Йи исчез. Отец бил женщину по лицу, держа ее за волосы, и тихо цедил сквозь зубы:

— Он догадался, кто ты такая. Все потому, что ты продолжаешь вертеть задницей перед мужиками!

Губа у женщины была разбита, на щеках красовались синяки от побоев. Может, мне снился кошмар? Я закрыла глаза и съежилась. Затаила дыхание. Уиля била дрожь, он зажмурился, прижался ко мне и все время повторял срывающимся голосом: «Прицепить счетчик к заднице! Это смешно. Правда, смешно, да, сестрица?»

Я испугалась, но в то же время чувствовала странное облегчение — так бывает, когда смотришь, как раздувается, раздувается, раздувается, а потом вдруг лопается воздушный шар. Мой отец впервые побил эту женщину, но сцена показалась мне знакомой, не раз виденной. Это назревало исподволь — в безостановочном смехе женщины, в раскинувшихся по руке отца золотистых волосах, в его кулаке и в лихорадочном, ошалевшем, недоверчивом взгляде, которым он смотрел на нее в ожидании, когда она закончит приводить себя в порядок, а мы уснем.

Наш отец надолго остался дома. Никогда раньше он не проводил с нами столько времени. Ледяная зима подходила к концу и все никак не могла закончиться. В новом районе у нас не было друзей. Дети на улице не показывались. Женщина часто вздыхала.

— Запереть меня в такой дыре… Я задыхаюсь, умираю от скуки.

Отец часто ее куда-нибудь водил. Если они шли в кино, то возвращались поздно. Мы с Уилем почти все время проводили в видеотеке или игровом зале. Наш отец был щедрым человеком. Он заработал много денег. Мы перечитали все комиксы. Когда дома никого не было, мы шарили в ее сундуке, нюхали легкое воздушное белье, надевали туфли на высоких каблуках и вышагивали по комнате. Перед возвращением отца и женщины мы складывали все на место, и она ни о чем не догадывалась.

— Это тюрьма. Даже телефона нет…

Услышав эти слова, мой отец установил телефон. Уиль выбрал аппарат в виде авто мобильника. Когда тренькал звонок, зажигались фары. Нам редко кто звонил, а если уж такое случалось, мы отпихивали друг друга, чтобы ответить, но у отца руки были длиннее. Он снимал трубку после первого же звонка, говорил: «Здесь таких нет», — и тут же разъединялся. «Ошиблись номером», — говорил он нам.

Когда мне становилось скучно, я шла навестить госпожу Ёнсук.

Мужчина, которого мы в первый день встретили у ворот, был ее мужем. По вечерам он играл на кларнете в самом большом и шикарном кабаре города. Она называла мужа «музыкантом» или «артистом», а другие — «шутом». В углу комнаты я заметила поразивший мое воображение черный футляр. Когда я спросила, что там внутри, она ответила: кларнет, этот инструмент издает самые прекрасные звуки на свете. Я немножко удивилась, что она ответила так быстро и так легко выговорила это слово. Мне почему-то казалось, что в футляре лежит какой-то таинственный, не имеющий названия предмет. Кларнет? Я повторила это слово, которого никогда прежде не слышала, в горле как будто звякнула маленькая серебряная цепочка.

Стена комнаты госпожи Ёнсук была увешана фотографиями. На свадебном снимке она была в фате, на другом, сделанном во время медового месяца, муж нес ее на спине, а она смеялась, как от щекотки, на третьем фотограф запечатлел ее в купальнике… Конечно, все это было до болезни.

Домовладелица говорила: они счастливы, как голубки. До ухода на работу он все свободное время проводит с женой. Днем они спят бок о бок, он чистит ей уши, стрижет ногти, расчесывает волосы, кормит фруктами. Со мной муж госпожи Ёнсук тоже вел себя очень мило. Говорил, чтобы я почаще приходила посидеть с его прикованной к постели женой.

Она боялась темноты. Поэтому перед работой он всегда включал лампу дневного света, даже если уходил из дома днем. Свет в комнате горел всю ночь.

Госпожа Ёнсук была доктором «заоблачных» наук. Она называла облака небесными бродягами. Лежала целый день, слушала радио и смотрела на небо.

Она все время лежала — как заколдованная принцесса. Нормальный человек не мог просто так упасть средь бела дня и обезножеть, если на него не навели порчу. Мать госпожи Ёнсук утверждала, что ее парализовало, потому что она много грешила в прошлой жизни. Как иначе объяснить, что ей вздумалось разложить перец на крыше, когда его можно было прекрасно высушить на залитом солнцем дворе?

Она залезла на крышу по лестнице, а когда спускалась — упала. Много дней у нее был жар, потом лихорадка прошла, но встать она не смогла.

— Вы не представляете, какой красивой была в молодости моя дочь. Он очень долго ее добивался, умолял выйти за него замуж. Даже после того, как мои сыновья отдубасили его, потому что считали никчемным шутом. Не знаю, как с ней могло такое приключиться, она ведь была уже не ребенок!

Старуха повторяла свой рассказ всем и каждому, то и дело тяжело вздыхая. Потом неожиданно выходила из себя и начинала изрыгать проклятия, словно собеседник был виноват в несчастьях ее дочери. «Вот увидите, однажды утром — очень скоро — она встанет, так же неожиданно, как упала, и снова начнет ходить».

В том, что она говорила, была доля правды. На свадебной фотографии госпожа Ёнсук выглядела настоящей принцессой: белое воздушное платье, венок на голове, красиво накрашенное лицо. Уиль наверняка вырезал бы его для своей коллекции. Но красота увяла. Госпожа Ёнсук раздулась, как воздушный шар, волосы на затылке поредели — она ведь все время лежала. Об исчезнувшей красоте и молодости дочери помнила только мать: когда она нежно, с печалью в голосе произносила ее имя — «Ёнсук», оно звучало, как в те далекие времена, когда никто и думать не думал о беде.