Чтение онлайн

Мужчина смотрит так, как смотрят хищники, которые терпят – но в любой момент могут вцепиться в горло.

И почему-то это знание рождает под кожей вовсе не страх, а возбуждение. Как будто мне хочется, чтобы он нарушил это молчание.

Чтобы не выдержал. Чтобы дёрнул ближе.

Я понимаю, что Барс не хочет говорить о личном. Он замыкается каждый раз, когда разговор сбивается с безопасной дорожки флирта или шуток.

Но именно это и цепляет. Именно это – стена, за которой что-то настоящее. А я, как полная дура, хочу туда.

– Ты упоминал, что у тебя плохие отношения с братьями, – шепчу неловко. – Но не говорил почему.

– Упоминал? – хмурится он.– Это вряд ли. С кем обо мне базарила?

– Ни с кем! Это… Ты что-то такое бормотал, когда пьяным был…

Боже. Ну кто меня тянул? Что за язык без тормозов?! Если он не говорил… А я выдала…

Самойлову ведь вопросы задавала! Он мог сказать это, а я как дура соединила в голове свои домыслы и уверовала.

Ай, Лина, Лина… Надо молчать, когда мужчина с лицом дикого зверя тебе не говорит прямо.

Запускаю пальцы в короткую стрижку Барса. Медленно вожу подушечками по черепу. Чуть царапаю ногтями. Пытаюсь задобрить.

– Я просто хочу понять… – тяну медленно. – Почему твой брат привёз меня к тебе, если...

– Потому что меня по семейным делам прессовали, – отрезает Самир. – Я мог их сдать. Много чего знаю. За это бы всё, что захотел, получил бы. Но не стал.

– Даже несмотря на то, что у вас плохие отношения?

– Я могу быть хуевым братом, пташка. Но я не крыса. Своих никогда не подставлю.

Его голос ровный, почти спокойный, но под этой гладью стучит что-то твёрдое, не прогибающееся. Принцип.

Не лозунг и не поза – а внутренний каркас. То, на чём он стоит. Я чувствую это всей кожей, каждой дрожащей клеточкой.

Он может быть опасным, жестоким, страшным – но не предаст. Никогда. Даже если его разъедает злость. Даже если он прав.

И от этого у меня внутри что-то перекручивается. Медленно, болезненно, сладко. Потому что я верю ему. Потому что Самир – из тех, кто держит слово.

– Ты плохой брат? – я теряюсь, шепчу.

– Иногда я, – скалится Барс. – Иногда они. У нас никогда нормальных отношений не было. Они – сами по себе. Я – сам по себе.

– Но почему?

– Потому что моя мать – шалава, которая всем жизнь изговнила.

Я вздрагиваю. Слово режет по ушам. От жуткой, спокойной жёсткости, с которой мужчина это говорит.

– Не смотри так, пташка, – Барс качает головой. – Это правда. Нет ни одного человека, кто бы ей хоть за что-то благодарен был.

– Ну… Она родила тебя… – неуверенно говорю я.

– Меня? Ради тёплого места. Залетела от моего отца, влезла в его семью, как гнида в трещину. Жену его довела до нервного срыва, та ребёнка потеряла. И всё ради бабок. Поняла, пташка? Не любви. Не семьи. А чтобы колготки дорогие носить и духами обливаться. Бабки были смыслом. А я – способ их добыть. И, к слову, весьма хуевый.

Барс откидывается, снова делает глоток. Внутри будто что-то сжимается, ломается, трескается по швам.

История, которую рассказывает Самир, не просто болезненна – она чудовищна.

Я смотрю на Самира. На этого огромного, опасного мужчину, который держит в себе столько боли, сколько вряд ли выдержал бы кто-то другой.

И думаю о его братьях. Они были детьми, когда всё это началось. Когда их мать потеряла ребёнка. Когда в их дом влезла чужая женщина – и вросла в него занозой.

И никто их не спрашивал. Никто не защитил. Их тоже предали. Их детство тоже раскололось.

Да, я всё ещё злюсь за подставу. Что один из них притащил меня сюда. Но сейчас мне их жалко. Всех.

И Самира – больше всех.

Он просто появился. Маленький, беззащитный. Его не ждали. Его не хотели. Его использовали.

Как же ему было плохо, наверное. Одиноко. Мрачно. Когда некуда идти. Некому прижать.

Я опускаю взгляд, глотаю слёзы, что подступают к глазам. Потому что нельзя плакать. Не рядом с ним.

Я прижимаюсь к мужчине сильнее, пальцами скользя по рёбрам под футболкой.

Самир горячий, как будто в нём до сих пор пульсирует злость, кипит яд, а я будто пытаюсь обнять раскалённый металл. Но не отстраняюсь. Не могу.

Молча провожу губами по его широкой, обветренной челюсти. Прокатываюсь губами выше, чуть касаюсь скулы.

Словно прошу прощения за весь этот ужас, в который его окунули с рождения. Хотя знаю – ему не нужно ни сочувствие, ни доброта.

Он сам – как гильотина. Но внутри меня всё разрывается.

Я не знаю, как выразить поддержку. Не знаю, нужна ли она ему. Может, это слабость – пытаться его обнять.

Может, он вырвется, оскалится. Но я просто не могу стоять в стороне. Сердце будто взорвалось и теперь сыплет пеплом по всему телу.

– А потом она съебалась, – скалится Барс. – Походу новый кошелёк нашла. Да и похер.

Он почти усмехается, но в этом оскале – нет веселья. Только лезвие. Его губы дёргаются, но лицо каменеет.

Плечи Самира будто расширяются, он напрягается, словно волк, почуявший опасность. Или боль.

Нет. Не похер ему.

Я дышу ему в шею, чувствую, как под моей ладонью его грудная клетка ходит, как сердце бьётся неравномерно.

– Ей же хуже, – шепчу. Касаюсь губами уголка его рта. – У неё нет шанса увидеть, как много ты добился. Очень многого, я уверена.