Псарня
Шрифт:
— Наш, — ответил Вовка, забирая из рук Незнанского один из топоров. — Ну что Ланге?
— Нормально, его же вчера Мейер предупредил. Он даже их наточил…
— Ну что, все готовы? — спросил появившейся на крыльце канцелярии Сандлер, одетый в новенький офицерский полушубок.
— Так точно, герр мастер-наставник! — мальчишки спешно выстроились возле саней.
— Эта… дозвольте спросить, герр офицер… — подал голос кучер.
— Чего тебе?
— Я, конечно, извиняюсь, но обновки ваши — они ж со складов РККА?
— Ну и что? Тебе-то какое дело?
— Да мне-то все едино, ваше превосходительство, — почесал неравномерно заросший седой щетиной подбородок Митрофаныч, — только вот не подстрелил бы нас кто в лесу… Из этих, из ваших… Ягдкомандеров… Примет сослепу за партизан…
— Да какие здесь «егеря»? — не разделил опасений кучера Михаэль. — О партизанах в этих краях уже лет пять-семь ничего не слышно. По крайней мере, мне об этом ничего не известно. Так что все будет нормально, Митрофаныч. Не дрейфь!
— А мне чо, мне-то как раз и ничо. — Кучер пожал плечами и принялся проверять сбрую, похлопывая спокойную пегую кобылку по мохнатому боку. — Все в порядке, герр Сандлер, можно ехать, — сообщил Митрофаныч, устраиваясь в розвальнях поудобнее. — Н-но, трогай, милая! — слегка хлестнул он вожжами по крупу кобылы, когда Сандлер с мальчишками погрузились в сани.
— Ты ведь эти места хорошо знаешь, Митрофаныч? — спросил конюха Сандлер.
— Еще бы, я тут и родился недалече, в Жулеповке, — ответил кучер. — Сызмальства все окрестности облазил…
— Куда едем-то хоть? — поинтересовался немец.
— Есть тут верстах в четырех знатный ельничек. Вот там елочку себе и сыщете, герр офицер: хоть шён, хоть зер шён! Там этого добра еще на сто тыщ рождествов ваших хватит.
— Что-то ты сегодня разговорчивый, Митрофаныч? — подозрительно посмотрел на конюха Михаэль. — На грудь что ли с утра принял? А?
— Да какое там, ваше благородие — обернувшись, кучер «преданно» взглянул в глаза немцу.
— Ага, — усмехнулся Сандлер, — а чего такой счастливый? И глазки так весело блестят?
— Герр офицер, — не стушевался Митрофаныч, — ваша правда! Ничего-то от вас не скроется! — елейным голоском произнес кучер. — Ну принял граммульку для сугреву — вона как проморозило-то! Это вам, молодым, все нипочем, а у меня, старика, кровь давно остыла, — театрально пожаловался он дребезжащим голосом. — Вот и разогреваю, как могу…
— Перестань ныть, Митрофаныч! — произнес Сандлер, не купившись на жалобный голос конюха. — Тебе сколько лет?
— Шестьдесят… скоро…
— Шестьдесят? А брюзжишь, как будто тебе сотня! Бери пример с директора Ноймана, — посоветовал конюху немец. — Ему скоро шестьдесят пять, а выглядит куда как моложе! Да и молодым кое в чем фору запросто даст…
— Ну, дык, вы ж арийцы, высшая раса, — произнес Митрофаныч. — Куды ж нам, неполноценным! Вы ж поди, и старитесь медленнее… А нам, унтерменшам, низменные инстинкты всю жизню портят. Это я в одной вашей газетке прочел, — пояснил кучер. — Правду пишут, вот те истинный крест — чистую правду! Как уж мне эти низменные инстинкты жить не дают…
— Помолчи уже, Митрофаныч! — недовольно скривился Сандлер.
— Слушаюсь, герр офицер, — кучер послушно замолчал, радуясь, что так удачно отбрехался от разговора о выпивке — получать нагоняй за пьянство, Митрофанычу ужас как не хотелось.
Кобылка, окутанная клубами пара от её горячего дыхания, мерно бежала по заснеженной просеке. Приятно скрипел снег под полозьями санок, мелодично позвякивали медные бубенчики, притороченные к конской сбруе. Заснеженный лес разбудил в Вовкиной душе еще не стершиеся воспоминания о недавнем партизанском прошло. На миг ему показалось, что вот сейчас из-за деревьев на просеку выскочат бойцы отряда и порешат…
— Тпр-ру, стой! — выдернул мальчишку из воспоминаний, резкий окрик кучера. — Приехали, герр офицер! — остановив розвальни на опушке елового бора, сообщил Митрофаныч.
— В общем, так, курсанты, — произнес Сандлер, выбираясь из саней, — слушаем вводную… — Немец потоптался валенками по снегу, разминая затекшие ноги, несколько раз присел, а после продолжил, внимательно осмотрев окружающую растительность:
— Елка нужна примерно вот такой высоты…
— Так может её и срубим? — предложил Митрофаныч, мечтающий побыстрее вернуться к теплой печке и к заначенной от жены очередной чекушке первача.
— Нет, эта не годится, — возразил Сандлер, — лысая она.
— Тогда вот эту, — указал на очередную ель, росшую возле самой просеки конюх. — Пушистее некуда, вон, какая разлапистая!
— Эта тоже не годится! — не согласился с доводами Митрофаныча Михаэль.
— Отчего же? — полюбопытствовал конюх. — Размер и пушистость у норме…
— Кривая она, не видно разве? Совсем уже зенки залил?
— Да когда бы я успел, ваше благродия? На глазах ведь все время!
— Сама невинность! — Сандлер сплюнул в снег. — Может тебя по этому поводу еще и орденом наградить?
— Зачем мне орден? Я согласен на медаль! — лукаво прищурился Митрофаныч.
— Ты мне тут, умник, Теркина не цитируй! — повысил голос на конюха немец.
— Ох, ты ж! — не на шутку перепугался конюх — поэма Твардовского «Василий Теркин» находилось в списке запрещенных книг. — Неужели читали, Михаэль Робертович?
— Читал, Митрофаныч, читал. И не только Твардовского… Да ты не бойся, не сдам я тебя в гестапо. Только языком зря не чеши в следующий раз. Ферштейн?
— Михаэль Робертович…