Чтение онлайн

Сколько их?

Но все должны жить, пусть только в ее памяти, но жить!

Глаза открыла и уставилась на Гришу, а взгляд жесткий, больной и травленный.

— Подъем. Распорядок на сегодня: приводим себя в порядок, чистим, стираем обмундирование, чистим оружие, проводим политзанятие.

— Все? — не понял.

— Все! — отрезала.

Что с нее взять? Ясно — контуженная, свернутая наглухо — то плачет так, что душу выворачивает, то улыбается так, что в дрожь кидает.

— Майор обидел? — спросил осторожно.

— Нет, рядовой Васнецов, никто меня не обижал.

— А чего ревела белугой?

— Могу за два года один раз? Ностальгия по слезам замучила, вот и поплакала. Вспомнила хоть как это.

— Не чеши. Влюбилась в майора, а он тебя послал. Не первую. Глухо за ним бегать, поняла? Жену он любит, все знают, а она погибла, так он память о ней бережет, мертвую любить продолжает. Поняла? Вот это любовь. Способны на такое бабы? Нет, — вздохнул и поднялся.

А Лена смотрела в одну точку и думала: как ей с Николаем поговорить, чтобы зла не держал. Как жить, если дышать без него трудно?

Николай успокоился немного, но говорить все равно не мог — слова в горле застревали. Сидел, курил и понимал одно — шагу Лена от него больше не ступит. При штабе его переводчицей будет — пусть хоть кричит, хоть сердится, хоть что делает.

В комнату Семеновский с Грызовым ввалились, Миша заглянул и у всех троих один взгляд: жив?

— Привет, новобрачный, — подал ему руку Семеновский. Но Николай видеть никого, ничего не мог — переносицу пальцами сжал, чтобы ординарца своего по маме не обругать — сообразил уже, каким ветром политрука и капитана надуло.

Мужчина неладное заподозрил, сунул руки в карманы напротив Никола стоя. Изучал:

— Стряслось что? — подсел Федор. — Поругались? Так дело молодое.

Санин к окну отошел: не выказать это, слов таких нет.

— Белозерцев?! Ну-ка, спиртику нам сообрази, что закусить. Давай, хозяйственный наш, — крикнул Михаилу Владимир.

Вскоре все, что нужно появилось, Грызов Санину кружку подал:

— Выпей, полегчает.

Видел, ест что-то майора, да так, что смотреть на него страшно.

Тот в кружку глянул, хотел выпить, а не идет и все. Грохнул кружку на стол, вспомнил, что в галифе да в исподней рубахе — гимнастерку надел. Застегнулся, ремень застегнул — и все в прострации. В голове тишина как перед боем.

Семеновский смотрел, смотрел и дернул мужчину на лавку сесть заставив, спирт сунул в руку:

— Пей!

Выпил, закурил и застонал.

— Коля, чего случилось? Не держи в себе, хуже нет того, — сказал Федор, плечо ему сжал. — Не один ты. Если беда — мы поможем. Слышишь? Николай?

— Чем? — губы разлепил.

Первое слово вытянули, уже хорошо, — глянул на Грызова Семеновский.

— А чем можем.

Санин минут десять сидел, молчал. Потом достал лист бумаги, карандаш, написал приказ: назначить на должность переводчика лейтенанта Санину Елену Владимировну. Развернул лист к Семеновскому:

— Подписывай.

Мужчина прочитал и за папиросами потянулся:

— Таак… А кого к разведчикам прикажешь?

— А мне плевать! Сам пойду!! — закричал. У Федора лицо вытянулось, взгляд задумчивым и настороженным стал: нечисто дело, ясно, но в чем закавыка — то?

— Ты объяснить можешь, чего стряслось?

— Ничего, — буркнул, осев, затылок ладонью огладил.

Политрук лист с приказом отодвинул, закурил:

— Вот что, Николай Иванович, не нравится мне все это, очень не нравится. Тревожит, знаешь. А тревожится я не люблю. Передышка у нас наметилась. Казалось бы отдыхай, радуйся весне вон, хоть день, два, а у нас тут почище, чем в наступлении — бой за боем. Мне оно надо? Нет. Значит задача простая — причину баталии за пределы батальона отправить. Пишем другой приказ — перевести лейтенанта Санину…

— Нет! — хлопнул по столу. — Если ты это сделаешь, я не знаю, что я сделаю!

И взгляд — гаубица в работе.

— Хорошо, компромисс, — согласился тут же мужчина. — Я голову не ломаю — ты мне все сам, как на духу рассказываешь. Решаем, как проблемку устранить, не устраняя эпицентр катаклизмов.

Санин понял:

— Ее только в тыл можно перевести. Нужно, Савельич.

— Ну, это уже за тобой дело. Я свое сделал, приказ на вас готов. Дальше ты старайся, — хмыкнул. — Или научить как?

Смешно ему? Николай до стола голову склонил, затылок ладонью накрыл — как он к ней подойдет? Как тронуть посмеет?

— Пытали ее, — в стол прошептал.

Федор нахмурился, лицом потемнел, Семеновский замер, уставился на Николая, подумав, что ослышался:

— Чего?

— А того, — бросил, тяжело посмотрев на майора. — Не знаю, какой гад ее не комиссовал, но одно точно знаю — не пущу ни в бой, ни в разведку. Ищи другого лейтенанта, майор.

— Легко сказать, — протянул. — Командиры в разведку годные на ветках, как яблоки не висят.

Можно было конечно о долге Санину напомнить. О приказе, присяге, о том, что он не в институте благородных девиц, а на фронте, и война идет непримиримая, жестокая идет война, никого она не щадит, и им щадить никого нельзя. Только и на ней есть люди, а есть нелюди, и как человек человека Семеновский Санина ох как понял.

— Ладно, придумаем что-нибудь, потерпи.

— Потерплю. Но будет приказ за линию идти, за Лену сам пойду, — поднялся.

— Только в позу не вставай.

— Не встаю, — и качнулся к майору. — Не дай тебе Бог, Владимир Савельевич на теле своих близких такие метки увидеть.

И вышел, наплевав на все и на всех.

Грызов на политрука глянул и лицо ладонью оттер:

— Пыф, — нарывается Коля, снесло командиру «башню». — Ты не сердись, Владимир Савельевич…

— Ты поучи, ага? — глянул так, что Федор немым стал. Взял приказ, перечитал, подписал: по совместительству. Отодвинул и вышел, бросив. — Я в штаб.

Мишка еле успел в закуток от дверей отскочить, и дух перевел, когда двери за политруком схлопали.

Лена подворотничок пришивала, Суслов запинаясь читал газетную статью о мобилизации всего советского народа на последний, решительный натиск на противника. Бойцы кружком сидели, кто слушал, кто мух гонял, кто травинки жевал.