Чтение онлайн

Мухин сел напротив и тронул качающего лапой кота. Это Анжела подарила мне «котейку», чтобы «счастье намурлыкал». Китч, конечно, но как ей об этом сказать?

– У вас день рождения? – Он кивнул на неприлично большую открытку «С юбилеем!» рядом с вазой на подоконнике.

– В пятницу был.

– Поздравляю, – и без перехода: – Я, собственно, насчет прыгунка.

– Прыгунка?

Он нахмурился.

– Простите. Буянов Никита Константинович, 2001 года рождения, студент философского факультета, второй курс. Сегодня ночью он…

Сколько раз я это слышал… Скрылся с места аварии. Устроил дебош. Напал на полицейского. Попался на митинге. Встал в одиночный пикет. Поджег дверь ФСБ. Вел канал с призывами к. Собирал дома бомбу…

– Выпрыгнул из окна общежития…

Всего лишь выпрыгнул из окна, но и этим не угодил Академии.

– Я так понял, что он сам, да?

– Разбираемся пока, но вроде поводов сомневаться нет. Записку оставил.

– Я в курсе, – поморщился, вспомнив утреннюю беседу с ректором.

– Да, вас винит и вашу учительницу… – Он заглянул в телефон. – Олевскую Ирину Михайловну.

На словах «ваша учительница» перед глазами возникла классная руководительница Антонина Васильевна, божий одуванчик, сухонькая женщина, которая прошла войну медсестрой до самого Берлина, но будто и не видела ни смерти, ни печали, ни страданий.

– Сессия, хвосты, стресс – всё стандартно. Ваша помощница мне уже выдала информацию по Буянову и Олевской, но, сами понимаете, для отчетности надо бы побеседовать. Олевская мне, конечно, нужна, психолог ваш и кто-то из студентов, близких к Буянову. Буду благодарен за содействие.

– Конечно-конечно. Вы обратитесь к Анжеле, она вам всех найдет.

– А вы сами что-то можете сказать по Буянову?

– Буянов… Буянов… Не припомню, к сожалению. Столько студентов повидал, что одним больше, одним меньше…

– Понимаю. – Он поднялся. – Что ж, в любом случае спасибо.

Я встал и протянул ему руку, он пожал в ответ и сразу охнул:

– Что ж мы так с вами нарушаем…

– У вас же антитела… Прыгунок, да? Много таких?

– По-разному, но с пандемией этой, да и по осени сезонно всегда больше становится. Погода плохая, срываются листья и люди, – он мрачно усмехнулся.

Мы попрощались. Я открыл ноутбук и снова включил видео. До конца пары осталось полчаса, так что материал пришлось ужимать, да еще и разговор со следователем сбил меня с толку, – поэтому я запинался, терял логическую нить и без конца чихал: наверняка в одном из букетов от не_приятелей запряталась лилия. Символ Непорочной Девы и королевской власти – иронично, что у меня на нее аллергия.

Закончил пару, вышел из конференции, допил уже совсем холодный чай. На дне чашки лежал кусочек вымокшего печенья: свинячу, как ребенок. Или старик.

Не вставая с кресла, подкатился к окну. Машина «Следственный комитет» демонстративно припарковалась перед главным входом, а вокруг кучковались редкие курильщики. Как будто обязательно вставать здесь, на виду у всех, как будто и без того мало пересудов…

Потянулся за открыткой, усыпанной прилипчивыми блестками. Внутри наверняка стихи без признака вкуса.

Для мужчины, может, и рассвет, а для деканов, ректоров и президентов – закат, так было бы вернее.

Сократа казнили на закате, отдав в жертву тем богам, что он якобы хулил.

Сократу было семьдесят.

Не просто так греки считали семидесятилетие пределом жизни.

Не просто так деканам, ректорам и судьям не велено переходить этот предел.

А что за ним? Куда попадают деканы, когда проходят деканскую жизнь до конца? На круг лукавых советчиков или в обитель соблюдающих долг?

После семидесяти они попадают в чистилище.

Сколько ни кокетничай, ни сбривай бороду, ни проходи воркшопы по созданию образовательных подкастов – ты лишь цепляешь молодильную маску с краткосрочным эффектом, под которой прячешь выходящего в тираж старика, что боится попасть в жизнь после.

Недавно Анжела мне показала картинку из интернета: «До н. э. – до начала эпидемии». Я ответил, что это неверное понимание истории: невозможно оценить эпохальность события в моменте – для этого нужно расстояние, ведь та же Вторая мировая или даже девяностые стали для нас сломом эпох куда в большей степени, чем какой-то вирус, которых и на моем веку хватило: чего стоила одна холера, когда во время летней практики я застрял на месяц в Керчи.

Анжела тогда ответила, что я слишком серьезно воспринимаю мем. «Мэм?», – я переспросил, а она засмеялась: «Не говорите “мэм” и “секс”, ВасильЕвгеньич, – это происходит у людей за». Сразу вспомнил матерящегося интеллигента у Довлатова. Имитировать возраст, как и класс, невозможно. Вася может проходить воркшопы, но какой в этом толк, если он даже не знает, что это такое, если он не умеет начинать и заканчивать лекции без чужой помощи, ведь Вася так безнадежно вырос в Василия Евгеньевича.

«Очень быстро, я ничего не понял», как там было в каком-то фильме, – я даже не вспомню, в каком, ведь все фильмы, книги, разговоры, лекции, новости слились в одно, так что я уже не отличаю мысли свои от мыслей присвоенных.

Как это случилось?

Вася поступил в аспирантуру своей же Академии и сразу начал преподавать. На Западе этого, кстати, не любят, обзывают некрасивым словом «инбридинг» – инцестом, по сути. Якобы из-за пагубной традиции мы замыкаемся в себе вместо того, чтобы проповедовать in partibus infidelium [29] , поэтому и воспроизводим исключительно себе подобных.

Работать Вася пришел на правах младшенького – умника, отличника, но всё еще младшенького в семье. Досада брала не раз, когда гнали из профессорской столовой или на кафедре спрашивали Василия Евгеньевича, а коллеги отвечали, что таких не водится. Потом ахали: а, вы Ва-а-асеньку ищете! А Ва-а-асенька учился учить, учился не робеть по другую сторону парты, учился не пасовать перед наглецами, учился проверять источники, учился слушать студентов, учился не только замечать их ошибки, но и признавать свои, ведь знание и начинается с признания незнания. С годами Васенька смог сбросить студенческую кожу и нарастить новую, слой за слоем: старший, доцент, профессор, завкаф, замдекана, декан. Кожа всё утолщалась, пока Васенька не обратился в василиска – осколок прошлого, мифологему, утратившую власть и величие в атеистически-технологическом настоящем.