Пропавшая весной
Шрифт:
– Ох, смотри! – сказала она. – Твой цветок! Она хотела было наклониться и поднять красный бутон, но муж удержал ее.
– Пусть лежит, – торопливо сказал он. – В конце концов, она была нашим другом.
Джоанна тут же согласилась, что, действительно, это прекрасная мысль и что завтра же она придет сюда и принесет огромный букет желтых хризантем.
Она помнила, что ее слегка напугала странная улыбка, которой одарил ее Родни, услышав такие слова.
Да, она явственно чувствовала, что с Родни в тот вечер происходило что-то необыкновенное. Разумеется, она еще не поняла окончательно, что Родни находится на грани нервного срыва, но она знала, что с ним происходит что-то особенное…
Всю дорогу до самого дома она донимала его разными вопросами, но он оставался немногословен.
– Я устал, Джоанна… Я очень устал, – вновь и вновь повторял он и морщился, словно от боли.
Только однажды, когда они уже подходили к самому дому, он едва слышно произнес:
– Не каждому дано быть мужественным…
С того самого дня прошло не более недели, и вот Родни однажды утром не смог встать из постели.
– Я не могу сегодня встать, – проговорил он слабым, полусонным голосом.
Он так и остался лежать в постели, больше не произнеся ни слова, ни на кого не глядя. Он лежал и чему-то неопределенно улыбался.
Потом вокруг него толпились доктора, суетились медсестры, и в конце концов его направили на продолжительное лечение в санаторий «Тревелиан». Режим в санатории оказался строжайший: ни писем, ни телеграмм, ни даже посетителей. Джоанне не позволили прийти проведать мужа. Не пустили даже ее, собственную его жену!
Это были грустные, смутные, запутанные времена. И с детьми тоже стало очень трудно. Они не помогали ей ни в чем. Они вели себя с нею так, словно она, Джоанна, была виновна в болезни их отца.
– Ты позволяла ему работать, работать и работать в его офисе! Мама, ты сама прекрасно знаешь, что в последние годы отец очень тяжело работал.
– Конечно, я знаю об этом, мои дорогие, – растерянно отвечала она, совершенно подавленная прямым обвинением, исходящим из уст ее собственных детей. – Но что я могла поделать?
– Ты должна была оторвать его от работы, причем еще много лет назад! Разве ты не знаешь, как он ненавидит конторскую работу? Ты вообще знаешь хоть что-нибудь о нашем отце?
– Да, Тони, и очень много. Я знаю все о вашем отце, даже больше, чем ты думаешь.
– Порой мне кажется, что это далеко не так. Иногда я думаю, что ты вообще ничего не знаешь и знать не хочешь о ком бы то ни было.
– Прекрати сейчас же, Тони!
– Заткнись, Тони! – вмешалась Эверил. – Что толку в твоих обвинениях?
Джоанна знала: Эверил всегда была такая – сухая, бесчувственная, подчеркнуто циничная, с отчужденным выражением, таким странным дл, ее возраста. У Эверил, иногда думала в отчаянии Джоанна, совсем нет сердца. Она терпеть не могла неясностей, чуждалась родительской ласки и оставалась совершенно равнодушной к любым увещаниям, апеллирующим к ее совести.
– Дорогой наш папочка, – тихо пробормотала Барбара, самая младшая из детей, более чувствительная. – Это все ты виновата, мама. Ты всегда была жестока с ним. Да, жестока!
– Барбара! – воскликнула Джоанна, теряя терпение. – Ты думаешь, о чем ты говоришь? Если и есть в нашем доме самый уважаемый человек, так это твой отец! Как ты думаешь, на какие деньги мы тебя учили бы, и одевали, и кормили, если бы отец не работал? Он принес себя в жертву вам, что и должны делать родители, потому что в этом состоит их родительский долг. И они исполняют его безо всяких жалоб.
– Так дай же нам возможность отблагодарить тебя, мамочка, – не без ехидства сказала Эверил, – за все те жертвы, что ты принесла ради нас.
Джоанна с недоверием, посмотрела на дочь, не веря своим ушам, не желая узнавать в ее словах издевку. Нет, ее ребенок не мог быть столь дерзким…
– Ведь это правда, что папа хотел стать фермером? – сурово спросил Тони.
– Фермером? Нет! Конечно же, нет! Хотя много лет назад у него возникала эта ребяческая фантазия. Но в его семье все были только адвокатами. Юриспруденция – их семейное дело, и они знамениты во всем нашем графстве. Вы должны гордиться этим и радоваться, что пойдете по стопам вашего отца.
– А если я не хочу быть адвокатом, мамочка! Я хочу уехать в Восточную Африку и завести свою ферму.
– Подумай, какую чепуху ты говоришь, Тони! Выбрось из головы эту дурацкую мысль и больше никогда не вспоминай ее. Само собой разумеется, что тебе придется идти служить в адвокатскую фирму! Ведь ты у нас единственный сын.
– Я не хочу быть адвокатом, мама! Папа знает о моих намерениях, и он обещал мне помочь.
Джоанна со страхом посмотрела на сына, потрясенная его упорством. Слезы вдруг хлынули у нее из глаз. Она упала в кресло и зарыдала. Какие они все жестокие! Какие злые! Довели ее до слез, это же надо!
– Я не понимаю, за что вы меня мучаете! Сквозь слезы воскликнула она. – Так меня расстроили! Довели до слез! Если бы отец был здесь, вы бы вели себя гораздо приличнее!
Тони пробормотал что-то невнятное, повернулся и направился вон из комнаты.
– Мама, Тони очень хочет стать фермером, – сухо произнесла Эверил. – Он мечтает поступить в сельскохозяйственный колледж. Он словно помешался на фермерстве. Если бы я была мальчишкой, я мечтала бы стать адвокатом. Я считаю, что юриспруденция– самое интересное в жизни.
– Я никогда не думала, – всхлипнула Джоанна, – что мои собственные дети так обойдутся со мной!
Эверил глубоко вздохнула. Барбара тоже истерически зарыдала в своем углу.
– Наш папа умрет, я знаю! – сквозь слезы воскликнула она. – Я знаю, он умрет, и тогда мы останемся одни в целом свете. Я не могу этого вынести! Ох, я не могу этого вынести.
Эверил снова вздохнула, с отвращением глядя на свою рыдающую сестру и с сочувствием на свою рыдающую мать.
– Ну что ж, – деловито произнесла, она, – мне ничего не остается, как…