Чтение онлайн

— Потому он и наслал проклятье на меня, а потом сбежал. Может, он хотел сбежать навсегда, но не получилось, может, просто решил развеяться. Понятия не имею. Теперь он вернулся.

— И что теперь? — спросила Сабрина тихо, как будто от её голоса могли рухнуть стены.

— Теперь ничего. Он не будет снимать проклятье. Я же видела его. У меня такое ощущение, что я знаю его насквозь. Он всё время врёт. Ему от меня больше ничего не нужно. И он не шевельнётся. Понимаешь?

За одной стеной громко и нескладно пели, звенели посудой за другой, в коридоре — топали. Маша чувствовала, как за воротник рубашки текут слёзы и думала, как же хорошо, что сегодня она не красила глаза.

Сабрина тряхнула головой.

— Нет, почему именно на тебя? Или что, Мифа кроме тебя никто не любит? Мне не понятно.

Она вытерла щёки рукавом. Тёмные пятна проступили на серой ткани.

— Это как раз понятно. Жену и любовницу жалко, а меня — нет. Непонятно, что делать дальше.

Утробное пение в соседней комнате скомкалось кашлем.

— Сволочь, — прошипела Сабрина, отворачиваясь к шкафу. Сжала пальцами край одеяла. — Скотина. Ненавижу.

Они посидели молча, каждая в коконе своих мыслей. Сабрина барабанила пальцами по спинке кровати. Маша слушала мир вокруг себя. Ей было почти плевать, что сделает с ней проклятье. Сегодня ей стало легче уже от того, что мир вокруг перестал вращаться бешеной каруселью. Больше не требовалось ни обвинять Мифа, ни защищать его перед собой. Все заняли свои места. Вот преступник, вот жертва. Вот злой умысел, вот мотив. Как в учебнике — всё ясно.

— Должен быть выход, — жёстко произнесла Сабрина. — Не бывает так, чтобы преподаватели скидывали на курсантов проклятья и весело сбегали. Нужно рассказать на кафедре.

Маша покачала головой.

— И как мы это докажем? Миф скажет, что ничего не было, что я вообще сама подцепила это проклятье, а теперь наговариваю на бедного Мифа.

— Глупости! Они поверят. Мы не такие уж отвратительные обманщики, чтобы нам не верили.

— Да, — хохотнула Маша. — Я уже представляю статью в газете, знаешь. «Как выяснили наши корреспонденты, в институте обороны произошёл небывалый скандал. Одна курсантка, Даша Соколова (имя и фамилия изменены) возвела клевету на честнейшего преподавателя, всяческого героя и заслуженного…»

Сабрина толкнула её в бок.

— Прекрати.

Она села рядом, спиной к кровати, плечом касаясь Машиного плеча. По коридору протопала, хохоча, шумная компания. Скрипнула дверь — кто-то высунулся и посулил позвать коменданта. Хохот и голоса стали тише.

— В конце концов, — сказала Сабрина, застывшим взглядом испепеляя шкаф, — пусть просто снимут проклятье. Нам же не нужно, чтобы его казнили на главной площади. Пусть снимут, ведь они не имеют права оставлять тебя в беде, а уж потом мы посмотрим, да?

От горечи сводило скулы. Натужное веселье схлынуло, как море, оставив за собой бесплодную пустыню и трупы рыб. Маша закрыла глаза, открыла. Мир вокруг жил своей привычной жизнью, и его звуки заглушали звуки не-жизни. Тяжёлых шагов с подволакиванием она больше не слышала.

— Я ни к кому не пойду.

Сабрина усмехнулась:

— Я пойду.

Миф приходил на лекции, но больше не смотрел в её сторону, хоть Маша всегда садилась за первую парту. Ей казалось, даже сядь она прямо за кафедру, Миф всё равно сделает вид, что её не существует. Она тщательно конспектировала все его слова, каждое слово — аккуратным почерком, и основные термины — красной ручкой. И не к чему было придраться. Но Миф и не пытался. За первую же срезовую контрольную она получила высший балл — и ни пометочки на полях, хотя у остальных замечаний было предостаточно, даже у Сабрины.

Дни тащились, медленные и тяжёлые, как пятьсот-весёлые поезда. Каждый пах крепким чаем и ветром с реки. В одну из суббот Маша не выдержала и села на тридцать шестой автобус. У неё при себе снова ничего не было, и она убеждала себя, что даже складной ножик взяла случайно — он валялся на дне сумки неделями, и периодически она видела его, когда доставала тетрадки. Теперь у неё не осталось даже ключей.

Заброшенная стройка была на самом краю города, где пейзажи из высоток медленно перетекали в трёхметровые заводские заборы. Невозведённый дом в два с половиной этажа торчал посреди пустыря. Каркали антрацитовые вороны — каждый величиной с небольшую собаку — и не разлетались, когда приближалась Маша. Она увидела совсем свежий собачий труп — рыжая дворняга лежала в кустах, голова валялась тут же — вывалив язык между жёлтых клыков. Вороны прыгали вокруг неё, но не подходили.

Все окна на первом этаже закрывали ржавые решётки, вероятно, такие же старые, как и сама стройка. Единственный незамурованный проём закрывала железная дверь и навесной замок, ржавый и негодный свиду, но основательный. Это Маша знала наверняка.

Она обошла стройку вокруг, разводя в стороны одревесневевшие стебли чертополоха. Под ногами хрустела кирпичная крошка. Окна второго этажа смотрели на мир кусочками голубого неба — над ними почти не осталось перекрытий, и в них не было решёток. Но туда она не смогла бы забраться.

Вороны прыгали вокруг и разевали костяные клювы. Маша вздрагивала каждый раз, когда птицы с шумом вылетали из зарослей. Других входов в здание не нашлось, тогда она бросила сумку рядом с большими окнами, села на кирпичный выступ. Здесь она почти ничего не ощущала, только непривычный для стройки запах — смесь сырой земли и жжёных листьев. Здесь не было привычного для заброшенных жилищ мусора. Вороны прыгали в двух шагах. Вдалеке шумела трасса.

— Здравствуй, — сказала Маша и разом перестала слышать ветер и автомобили. Её втянуло в обморочную тишину стройки. — Помнишь меня? Я уже приходила.

Она судорожно вдохнула, как будто собиралась нырять. Вороны прыгали тут же и блестящими глазами смотрели на Машу.

— Ты слышишь? Подай знак, если слышишь меня.

Маша закрыла глаза. «Не оборачивайся», — орал здравый смысл. Большие окна за её спиной задышали трупным смрадом. Вороны с шумом и карканьем поднялись в воздух и закружили, не решаясь опуститься на землю.

— Выходи, — сказала Маша. — Я помогу тебе выйти. Выходи и иди за мной.

Послышался шорох — как будто ветер протащил по земле ворох листьев. На ощупь она нашла молнию на сумке, дёрнула её. На самом дне в углу валялся раскладной ножик. Открыла слезящиеся глаза и увидела свою ладонь: белую, как бумага, с полузажившим шрамом наискосок. Резать снова было в три раза больнее, чем впервые. На лезвие застыли пятна. Вот удивилась бы Сабрина, найди она безобидный перочинный нож, не годящийся даже для нарезания хлеба.