Пробить камень

Меркулов готовил себя к разговору не столько с Турецким, сколько с его женой. В принципе он это делал регулярно — перед каждым посещением Турецкого, но так же регулярно никакого разговора и не случалось. «Так чего доброго, — думал Константин Дмитриевич, — Саша выздоровеет, а я ничего Ирине и не скажу». То есть, конечно, и слава богу! И скорей бы он поправился! Но все же дружеский долг требовал помимо всего прочего каких-то слов поддержки, но именно они-то при каждой новой встрече неизменно застревали у Меркулова в горле, и выходило так, что, скорее, это Ирина его успокаивала. Удивительная все-таки женщина.

В голове у него была примерно такая фраза: «Понимаешь, Ирочка… (вопросительный взгляд Ирины) бывают времена, которые просто нужно пережить. Такое случается со всеми. (Сдвинутые брови.) Рано или поздно плохие времена заканчиваются, и оказывается, что человек жив, здоров и может оглянуться на них и разобраться, в чем же тогда было дело (улыбка, слезы, улыбка и т. д.)». В общем, такие примерно слова.

Меркулов открыл дверь реанимационного бокса, миновал сестринский пост — кивнул хорошо уже знакомой дежурной — и пошел дальше по коридору, стараясь не оглядываться и не смотреть по сторонам. Ему приходилось бывать в реанимации, однако сейчас Константин Дмитриевич чувствовал себя в этом месте особенно некомфортно. Одно дело идти допрашивать свидетеля или подозреваемого (что тоже, в общем, в таких условиях происходит без особого восторга), совсем другое — навещать близкого друга.

Меркулов вошел в палату, стараясь ступать с пяток на носки — максимально неслышно.

Ирины не было.

Турецкий лежал с закрытыми глазами. В правой руке у него был резиновый мячик. Лицо было бледным, с желтоватым оттенком. Не открывая глаз, Турецкий сказал:

— Здорово, Дмитрич, ну как ты там?

— Я-то ничего, — несколько удивленно ответил Меркулов. — Что мне сделается? А вот ты как?

— Ничего. Садись…

— Привет, Саша. Ты научился видеть с закрытыми глазами?

— Скорее, слышать. Садись же, говорю.

Меркулов взял стул, стоявший у стены, и подвинул его поближе. Сел. Турецкий, на его взгляд, сегодня выглядел неплохо, чтобы не сказать бодро.

— Очень рад, что…

— Я тоже, — перебил Турецкий. — Сигарету дай. Только не говори, что нельзя. Я целыми днями слышу: то нельзя, это нельзя. А что, спрашивается, можно? Мячик давить… — Турецкий вдруг кинул его в стену, мячик отскочил, и Турецкий поймал его — по-прежнему не открывая глаз.

— Как ты это делаешь? — изумился Меркулов.

— Много свободного времени, — доходчиво объяснил Турецкий. — Так ты привез мне сигареты?

— Привез, — вздохнул Меркулов после долгой паузы. — Я же знал, что ты не отстанешь. Только…

— Что — только?

— В машине оставил. Потом принесу.

Турецкий приоткрыл один глаз и оценивающе посмотрел на друга и шефа.

— Не врешь?

— Нет. «Парламент» легкий, две пачки. Смолы…

— Шесть миллиграмм, никотина — полмиллиграмма.

— Точно. Только обещай, что будешь потихоньку. Чтобы Ирина не заметила.

— Ладно.

Меркулов спохватился:

— Ну и доктора, конечно! Хотя, честно говоря, не знаю, как это тебе удастся.

— Черт, да говорю же — ладно! Давай лучше о делах. Что ты думаешь о нашем фигуранте?

— Да ведь никакого фигуранта пока что нет.

— В том-то и дело. Ты должен его найти. Точнее, для начала понять, кто он.

— Легко сказать! — вздохнул Меркулов. — Или, может, у тебя есть готовая кандидатура?

— Кандидатуры нет, но есть кое-какие идеи. Я сегодня размышлял и понял одну простую штуку. Она, собственно, на поверхности лежит, может, потому мы на нее внимание и не обращаем. Производство «живых бомб» ведь минимально затратно: похитили девушку, и через месяц обработки она уже обречена. Стандартный пояс смертницы стоит чуть больше ста долларов. Значит, с деньгами у него все в порядке. Понимаешь?

— Ты это к тому, что он работает не один?

— С девчонками, скорее всего, он сам работает. Но в принципе да, он не один. В этом я уверен.

— Твою уверенность к делу не пришьешь… Друзья помолчали. Паузу прервал Турецкий:

— Скажи мне, Костя, ты помнишь Плетнева? Меркулов недоуменно уставился на него:

— Какого Плетнева? Пианиста, что ли? И дирижера?

— Какого, к черту, пианиста?! Бедолагу, который за свою жену мстил.

Меркулов задумался на мгновение:

— А, ну да, конечно помню. Жуткая история. Антон, кажется?

— Антон, верно. Ты можешь найти его? Чего молчишь? Можешь ведь?

— Я много чего могу. А что такое?

— Найди его и покажи ему вот это…

— Мячик?

— При чем тут мячик? — Турецкий разжал вторую руку. На ладони у него лежала фигурка, вырезанная из черного камня, — тот самый амулет, что зацепился за куртку Турецкого во время взрыва, — какой-то языческий божок с жутковатой физиономией. — Плетнев мне рассказывал, что воевал в Анголе в восьмидесятых… Ну, в смысле, консультировал там повстанцев. А это, — Турецкий приподнялся на постели, — боевой амулет как раз из тех краев. Он, скорее всего, принадлежал девочке-террористке. Пусть Плетнев что-нибудь вспомнит из своего боевого прошлого… Может пригодиться.

Меркулов взял у него фигурку, хмыкнул скептически, но ничего не сказал.

Бодрость Турецкого оказалась эфемерна: он обессиленно откинулся на подушку.

— Представляешь, Костя, ноги не ходят… Никогда себя таким беспомощным не чувствовал… Ну, ничего — он посжимал мячик, — я еще на руках ходить буду… Так ты его найдешь?

— Зачем нам Плетнев? Обычно цель террористического нападения — достижение максимального политического эффекта.

— Да, обычно это так, — кивнул Турецкий. — Но стопроцентной гарантии дать нельзя. Сейчас главное — понять, кто проводил эту операцию и почему она была проведена именно таким образом. И я спрашиваю: ты поедешь или нет?

— Я вроде не тороплюсь пока, — притворно обиделся Меркулов.

— Я не о том, — с досадой сказал Турецкий. — Плетнева найдешь?

Меркулов вздохнул:

— Саша, давай смотреть на вещи трезво. Чем нам сможет помочь Плетнев? Насколько помню, его же невменяемым признали, он два года в Институте Сербского провел. Едва ли он сейчас…

— Может, ты и меня считаешь невменяемым? — перебил Турецкий. — Костя, я знаю, о чем говорю! Этот амулет — не случайность, я уверен! А вдруг какая-то секта, помешанная на культах… Всякие там вуду-шмуду. Африканские страсти.