Пришелец
Шрифт:
— Кха и-ин нти-а чш-ма… — переводил Эрних, перстнем указывая шечтлю точку на исполосованной блузе.
— У тук ки-на, — твердо отвечал пленник, позвякивая продетыми через губы кольцами.
— Семь кинов, — перевел Эрних.
— Н-да, — хмыкнул Норман, — хотел бы я знать, сколько это?
— Сейчас выясним, — сказал Эрних и опять заговорил на языке шечтлей, поворачивая топаз и любуясь его сверкающими гранями.
— Одиннадцать виналей, — перевел он, когда пленник замолк.
— Ну что ж, — вздохнул Норман, — это уже лучше, но все же я хотел бы уточнить…
— Попробуем, командор, не спешите, — прошептал Эрних, следя за хороводом мелких солнечных зайчиков на внутренней стороне камышовой крыши навеса.
На этот раз единицей измерения сделались туны и алавтуны, а когда Эрних попробовал вышелушить хоть какое-то рациональное зерно из этой загадочной метрической системы, из окольцованных уст шечтля безостановочно посыпались бакхумы, пиксуны, кинчильхомены и прочие мелодичные обозначения неведомых временных промежутков.
— Ты что-нибудь понял, Эрних? — с опаской спросил Норман, когда пленник умолк. — А вы, падре?
— Я понял, — сказал священник, задумчиво посыпая мелким струистым песком свежую чернильную строку, — что эти язычники обладают потрясающими математическими способностями и столь совершенной и высокоразвитой системой счисления, рядом с которой наши дроби, корни и логарифмы — такой же примитив, как детская считалочка: раз-два-три-четыре-пять — вышел зайчик погулять!
— Н-да! — хмыкнул Норман, — все это, конечно, весьма любопытно, но малоутешительно… Эрних, а ты не мог бы спросить у него, сколько тунов или киналей от форта до нашего корабля?
— Боюсь, что нет, — ответил Эрних, — ведь сейчас он не видит ничего, кроме сверкающих граней драгоценного камня. Он как бы спит наяву…
— А если разбудить его?
— Он замолчит.
— Малоутешительно, — пробормотал Норман, — к тому времени, когда с материка подоспеет помощь, я должен застолбить Золотую Излучину. Но для этого мне нужно знать не только то, что она существует где-то в верховьях реки, но и то, сколько времени мне понадобится, чтобы добраться до нее и вернуться в форт.
— Я понимаю, командор, — сказал Эрних, — но вряд ли Ах Тупп Кхаббаль сможет что-либо добавить к сказанному…
Услышав свое имя из уст Эрниха, пленник вдруг страшно заволновался, изящными движениями высвободил кисти рук из туго затянутой на его запястьях петли и стал легкими слепыми касаниями ощупывать губные, носовые и ушные кольца, отчего они трепетали и позванивали.
— Что с ним? — вполголоса спросил Норман.
— Проверяет, на месте ли его талисманы, — шепотом пояснил падре, — он услыхал свое имя, и теперь боится, как бы духи не причинили ему какой-нибудь вред…
— Дикарь, — буркнул Норман, — язычник, что с него возьмешь!
— Я тоже язычник, командор, — усмехнулся Эрних.
— Ты язычник?
— А кто же я, по-вашему?
— Я бы сам хотел это понять, — задумчиво произнес Норман, — но боюсь, что эта загадка мне не по зубам…
— Я не совсем понимаю, что вас тревожит, — сказал Эрних, — по-моему, вы хотели узнать расстояние до Золотой Излучины?
— Да, конечно, это само собой, — поспешно закивал головой Норман.
— В таком случае пусть Свегг приведет последнего заложника!
Последний шечтль вначале держался так же гордо и независимо, как и его предшественники. И лишь при виде исчирканной, растянутой на стенке блузы от его глаз и тонких крыльев носа волнами разбежались и пропали едва заметные морщинки. Но ни взгляд Эрниха, ни сверкающие грани топаза не оказали на шечтля ни малейшего действия; он так дерзко и вызывающе поглядывал по сторонам, словно требовал поклонения и поражался тому, что окружающие не спешат выразить ему свою покорность какими-либо знаками.
— Одно из двух, — негромко сказал Эрних, возвращая Норману перстень, — либо у меня уже не хватает сил, либо он успел каким-то образом подготовиться к такого рода допросу…
— Что же делать?
— Я подумаю…
Сказав это, Эрних по сходням поднялся на вал и неспешно направился в сторону угловой башни, поглядывая сквозь бойницы на дочерна загорелых землекопов, наполняющих рыжей глиной плетеные корзины. Дойдя до пушки, он распахнул ставни амбразуры и посмотрел туда, где в конце широкой просеки виднелась голубая гладь лагуны и стройные мачты неподвижно застывшего на воде корабля.
— Свегг, веди его сюда! — вдруг крикнул он. — Норман, падре, поднимайтесь, есть идея!
Когда все поднялись на башню и обступили пушку, Эрних подвел пленника к амбразуре и, указав пальцем в сторону корабля, стал что-то негромко говорить в его увешанное золотыми подвесками ухо. Шечтль удивленно посмотрел на него, но, подумав, кивком дал согласие.
— Норман! — сказал Эрних. — Зарядите пушку!
— Она заряжена, но…
— Прекрасно, — перебил его Эрних, — теперь наведите ствол на корабль и выстрелите так, чтобы ядро упало в воду у самого берега!
Норман молча повиновался, и через несколько мгновений страшный грохот выстрела как будто пробками забил уши поднявшихся на башню. Все вмиг заволокло кислым едким дымом, а когда он рассеялся, шечтль бросился к амбразуре и, увидев сверкающий столбик воды на месте падения ядра, яростно крикнул: «Куа-ту пик суль!»
— Недолет, — устало усмехнулся Эрних, — два пиксуля! Падре, для расчетов вам этого хватит?
— Полагаю, что да, — ответил священник, направляясь к сходням.