Предел Адаптации
Шрифт:
— Тяните его, едрить вас! — заорал Пахом.
Чёрные силуэты наклонились.
Кто-то схватил Артёма под плечи, кто-то — за разгрузку.
Когда его вытаскивали, он почувствовал, как в ногах раздаётся сухой хруст, и понимал, что это не камни.
Боль, несмотря на усилия Эйды, прорвалась в сознание, как раскалённый нож.
Он заорал — хрипло, с кровью, но всё ещё живой.
Они вытащили его в коридор из бетона и мусора, положили на какое-то подобие носилок — просто дверное полотно, выдранное из петель.
— Здесь! — крикнул кто-то. — Медика!
— Я здесь! — ответил тот, что был с ними в первой операции. Лицо у него было серым, но руки — крепкими. — Дайте посмотреть.
Он опустился на колено, быстро оценил.
Глаз у него чуть дёрнулся.
— Ну ты, братец, конечно… — пробормотал он. — Любишь ты всё сразу.
Он пальцами прощупал сторону, где в груди хлюпало.
— Пробитьё, скорее всего. Но, сука, ещё дышит.
Он посмотрел на Артёма.
— Слушай меня, Лазарев. Сейчас будет больно, но недолго.
Артём хотел сказать, что у него уже свой абонемент на боль, но лишь скривился.
Медик развернул пакет с какими-то насадками, прицепил к торсу, включил.
Тёплая масса заполнила рану, как будто внутрь залили гель.
Это было уже не просто бинт — смесь быстротвердеющего полимера и фарша из стволовых клеток.
Новая игрушка, которую выдали совсем недавно.
Эйда сразу подстроилась под неё, вплетая свои наноструктуры в чужой биоматериал.
— Мы тебе тут временный каркас сделаем, — пробормотал медик, — а настоящей операцией пусть уже госпиталь занимается.
Он глянул на старшего.
— Надо вывозить его немедленно. И не только его, у нас ещё двое тяжёлых.
Где-то рядом стонал Сомов — ему плитой перерезало ногу чуть ниже колена.
Дальше лежал боец из другой группы — весь в крови, с перекошенным лицом, осколками бетона в груди.
Артём пытался фокусироваться.
Перед глазами плясали тени, свет, чьи-то лица — то крупным планом, то исчезающие.
— Данил… — хрипнул он.
— Я здесь, — Панфёров склонился ближе. На щеке — полоска крови, не видно, кто его приложил. Глаза — налитые, зрачки широкие. — Я здесь, слышишь?
Он попытался улыбнуться.
— Я же обещал, что не дам тебе просто так свалить.
Он схватил его за ладонь.
— Держись, Тём. Сейчас тебя в санавиацию, и там уже…
Голос чуть дрогнул.
— Не смей меня бросать одного с этим цирком, понял?
— Цирк… — выдохнул Артём, чувствуя, как губы растягиваются в слабой улыбке. — Ты с рожденья клоун… выживешь.
— Вот и послан, — буркнул Данил, но глаза его блеснули.
Его грузили в мед-вертолёт уже почти без сознания.
Гул лопастей резал воздух.
Внизу — крошечные фигурки людей, разбросанные по серым коробкам промзоны.
Где-то вдалеке ещё дымился цех А — или то, что от него остался.
Край зрения зацепил воронку.
Она была такой, как и обещали учебники: круглая, идеальная, как будто кусок земли просто вычерпали гигантской ложкой.
По краю — обломки бетона, металл, искорёженные блоки.
Мелькнула мысль: «Нас чуть не стерли в землю красивым научным способом».
Потом всё потемнело.
Он очнулся на секунду уже в тесном, белом пространстве.
Не вертолёт — что-то другое. Медкапсула?
Пластик вокруг, мягкий свет, ровный писк аппаратуры.
— Стабилизация нестойкая, — доносился женский голос, незнакомый. — Давление падает.
— Гони ещё… — отозвался мужской. — Но не сломай ему сердце, он и так с трудом везёт.
Эйда, словно половина его сознания, тихо держала границы:
Проблему временно локализовала. Повреждения костей: множественные, но не фатальные при наличии дальнейшей помощи. Лёгкое — на грани.
«Ты чего такая бодрая?» — спросил он, удивляясь, как вообще способен думать.
Адаптационный ресурс: минус сорок. Резерв: исчерпан. Но вероятность выживания выросла до семидесяти.
«Семьдесят в мою пользу, тридцать — в чужую», — усмехнулся он. — «Нормальный такой косяк дня».
Рядом мелькнуло лицо — кто-то из медиков.
Он что-то говорил, но слова утонули в шуме.
Мир снова провалился.
В тёмном коридоре между сознанием и бессознательным всегда есть странные штуки.
Артём увидел себя на балконе в Белоярске, с братом, с сигаретой, которую они тогда так и не зажгли.
Потом — лес, металлический шар, укус в затылок.
Потом — роевые дроны, Дроздов, падающий, как кукла, крики Лукьянова, звон разбивающегося стекла.
Все эти картинки шли не подряд, а слоями.
Единственным постоянным элементом в этом хаосе была тонкая сетка линий, расходящихся во все стороны, как паутина.
Эйда.
Она работала.
Штопала, подклеивала, выстраивала новые обходные пути там, где старые были разрушены.
По ходу дела она собирала данные:
— как именно ударила волна;
— какие ткани выдержали лучше;
— где кость сломалась, а где — лишь треснула;
— какие сосуды сдались в последнюю очередь.
Всё это записывалось как опыт.
Опыт, за который платили не временем в VR, а мясом.
Где-то на краю вспыхнул интерфейс: