Праздник
Шрифт:
Магазин был за углом. Шагов пятьдесят. Но место паршивое. Патрули целый день. Комендантский "козлик" в любую минуту нагрянуть может. Лешка вообще самоволки терпеть не мог. Идешь, озираешься, будто вор какой-то. И каждый болван, звездой или лычкой помеченный, над тобою власть свою кажет. Мол, где увольнительная? Почему на свободе болтаешься? Будто он тебе эту свободу дал, и теперь, как сдачу с рубля, отчета требует. Да и гражданские не лучше бывают. Так и ждут: сейчас в драку полезешь, на женщину бросишься... Словно в толк не возьмут, что такой же ты точно как все, лишь одели тебя по-другому. Лешка даже до того додумался:
олень человека убийцей и на улицу выпусти - так под этими взглядами точно убьет. А выряди лордом - лордом станет. И кто знает, может в революцию, когда люди друг на друга красные тряпки цепляли - так эти вот тряпки больше чем псе призывы и лозунги сделали?
Магазин закрывался. 13 дверях стояла девица с пумпоном на вязаной шапке и всех выпроваживала. Мол, в два приходите, а сейчас мы обедаем. Лешка хотел пройти мимо, но девица его не пустила.
– Не слышишь? Обедаем.
– Я к Ларисе, - исподлобья посмотрел на нее Лешка.
– Это по какому ж вопросу?
– Витрину украсить.
– А-а!
– встрепенулся пумпон.
– Так ты, значит, художник!
В магазине было тепло и тесно. Прилавки вдоль стен, пирамиды консервов, кильки на ржавом подносе. Лариса сидела у окна, за маленьким столиком, перебирала открытки. "59", "59"...
– на каждой. Где из кумачных лент, где на красном полотнище, что держит в руке здоровенный дебил в спецовке рабочего. Тут же, сверху, пудовые буквы - "КПСС", - а снизу, помельче: стройки, ГЭСы, заводы, - будто этими буквами их придавило.
– А я уже думала не придешь, - улыбнулась Лариса.
– Решила сама что-то выбрать.
– И как?
– Все равно. Рисовать было б проще.
На Ларисе был белый халат и вчерашний свитер, по которому, как и вчера, стекала янтарная капля.
– Зубной порошок. И гуаши немного, - сказал Лешка.
– Светка!
– позвала Лариса.
– Гуашь принеси! Но Светке было не до того, она как раз разделывалась с последним посетителем, долговязым стариком с одинокой бутылкой в авоське. Старик с ней пытался заигрывать: мол, чего-то к празднику обещали. А она напирала: нету и все. Один ящик был, еще утром распродали. Наконец старик отступил, скрылся за дверью - и Светка шмыгнула в подсобку, вынесла коробку с гуашью.
– Видишь у нас ее сколько!
Светкины щеки горели. Да и вся она, вплоть до пумпона:
вот, мол, в торговле работаю, и ежели что - не только гуашью побалую.
Лешка выбрал подходящую банку и развел порошок.
– Где рисовать-то?
– Да вот, на окне. Больше негде, - опять улыбнулась Лариса.
Окно было витриной, на которой красовалось все то же - консервные банки, - и еще лежала головка сыра. Но сыр был ненастоящий, пластмассовый, с облупившейся краской.
Лешка взобрался на стол, вытянул из-за голенища кисточку и мазнул по стеклу. Левый верхний угол витрины быстро окрасился в белое. Потом гуашью натыкал разноцветные точки. По диагонали протянул Кремлевскую стену. Вереницы зубцов, красная башня и желтый обруч курантов.
– Вместо сыра, - пробубнил Лешка. Но Лариса не расслышала.
– Здорово, - сказала она и посмотрела на Светку.
– А ведь вправду, художник.
– Здорово, - закивала та.
– И где ты так научился?
– Нигде. От Бога досталось.
– А это правда, что тебя на выставках выставляли?
– спросила Светка.
– Кто тебе это сказал?
– Да ребята болтают.
– Чушь!
– И я так подумала. Если бы выставляли - стал бы ты тут куковать. Настоящих художников в армию не берут. Она бы еще поболтала, но Лариса стала ее выпроваживать.
– На Садовую забегу, - качнула пумпоном Светка.
– Там, говорят, сапоги завезли. Будто, австрийские.
– Не опаздывай только.
Лариса закрыла дверь на засов и вернулась к столу. Села на стул у лешкиных ног. Минут пять или десять Лешка работал молча. Но в воздухе так висело - легко не отвертишься. Шуточки-прибауточки... Витрина-витриной, а что Лариса не только за тем его позвала - это он еще вчера догадался. И Лешка начал готовиться. Пусть только молвит словцо - он ее сразу на место поставит. Ну да, напялили робу... Только плевать он на эту робу хотел! И с каким-нибудь сержантиком пусть его не равняет!...
– Курить хочешь?
– спросила Лариса, и Лешка инстинктивно дернул плечами - свои есть!
– но предательский глаз ухватил красивую белую пачку с рядком желтых фильтров.
– Болгарские, - сказала Лариса.
– В наших табак грубый, и щепки бывают. А этот очищенный, импортный.
Лешка поколебался... А, черт с ней! В конце концов, он заработал.
– Для нас стараются, - чиркнула спичкой Лариса.
– Но и мы на экспорт, небось, хорошие делаем.
Сигарета была вкусная. Давно Лешка таких не курил. В посылке как-то прислали, но пришлось Желтку уступить. А то бы следующую посылку до дембеля б дожидался.
– У вас, в Москве, все, небось, такие вот курят?
Лешка присел на угол стола. Такую сигарету курить - и кистью махать?... Ничего, подождет.
– Угостили?
– чтобы что-то сказать, спросил он.
– Да. Из ваших один.
Лариса сидела напротив, положив ногу на ногу. Аккуратная, отутюженная, с голубинками теней над глазами.
"А болгары, небось, со щепками курят", - подумал Лешка. А еще подумал, что сиди Лариса тут без него - ни за что ногу на ногу класть бы не стала. И сигарет бы не трогала, и халат бы давно застегнула. Но вбили ведь в голову на экспорт все самое лучшее!
Серый ручной вязки свитер облегал ларисину грудь, и Лешка угадал два тяжелых соска под грубыми нитками. Только смотрели соски не вперед, а чуть в стороны, будто глаза, если задумаешься и смотришь в пространство. Лешка до того реально это представил, что даже в глазах зарябило. А сквозь рябь проглянуло другое: как стоит Лариса вечером перед зеркалом и этот вот свитер снимает...
– У вас в Москве хорошо, - почему-то поежившись, будто и вправду была без свитера, сказала Лариса.
– Магазинов много. Всегда что-нибудь изящное купить можно. Народу только полно. Потолкаешься день-другой - и домой тянет.