Чтение онлайн

– Эх, Папюк!
– похлопал приятеля по плечу Женька.
– Испортил он твою бабу. Как пить дать, испортил. У этих жидочков концы пообрезаны, и от этого твердые, как мозоли на пятках. Одна мне рассказывала: кто такого попробовал - от нашего брата потом кайфу нету.

– И зачем же они обрезают?

– А чтоб ихние бабы нас в тапочках видели. Ведь баба без кайфа - да тьфу, одним словом.

– А к нашим, выходит, им можно?!

– Отчего же и нет? Покуражиться, падла.

Друзья застегнули штаны, но уходить не спешили.

– А он ведь, как будто, не жид?

– А-а!
– отмахнулся Желток.
– Они в этой Москве все насквозь прожидели.

Надо было и дальше тихо сидеть. Выждать, когда уберутся. Но что-то в Лешке набычилось. Не обида даже. Просто пренебрежение показать захотелось. Что крысы-то - вы, а не я. На роду вам написано: в норах сидеть, - но что-то случилось, и вот, повылазили. И он попробовал встать. Ухватился за стену и чуть приподнялся.

– Кто?!
– встрепенулся Желток.

И Лешка упал: сполз по стене, рассаднив подбородок и щеку.

Пашка вытащил спички, чиркнул - и огонек брызнул Лешке в глаза.

– Ба! Вот это вот встреча!

– На ногах не стоит, - захихикал Желток.
– Здорово ж она тебя уходила!

– А меня вот не встретила, - процедил Пашка.

Лешка молчал. Глаза от света болели, а загородиться - руки не слушались.

– А я-то вот думал, ваше благородие только из рюмочек пьет.

– Это со своими, московскими. Наши ему для другого сподручней.

– Ну и как погулял?
– наклонился Пашка.

– Рачком или в ротик дала?
– облизнулся Женька.

Лешка поворочал языком, набрал немного слюны - и плюнул.

– Ишь, говно! Огрызается!
– утер плевок Пашка - и вдруг ударил.

Лешка был не готов. То есть, он все равно бы не мог защититься. Но хотя бы расслабиться. А так получилось упруго, как сосульки сшибают. Два передних зуба сломались, и рот наполнился кровью.

– Чего же молчишь?
– снова склонился Пашка.
– Расскажи, как время провел. Послушать охота.

– Да оставь ты его, - заволновался Женька.
– Так хватит.

– Не, бля! Чтобы он надо мною куражился!?
– и новый удар пригвоздил Лешку к бараку.

На этот раз боли не было. Только крови стало очень уж много. Лешка сглотнул, и от этого что-то мутное всколыхнулось в желудке. Захотелось согнуться, голову в плечи втянуть, и куда-то забиться, в дыру или в нору.

– Сказал ведь, зарежу!
– орал теперь Пашка.

Желток на него как петух наскакивал: хватал за рукав и что-то выкркивал - но Пашка его отпихнул. Порылся и кармане, вытащил нож, маленький, перочинный - и целую вечность его раскрывал: лезвие ускользало, заклинивало, - а когда, наконец, распрямилось - было в нем что-то забавное, будто апельсиновый сок в рюмку с водкой стекает.

– Паша, не смей! Паша, не надо!
– всхлипывал Женька. По Пашка его снова отбросил.

А Лешке было плевать. Ни страха, ни злобы. Только б уйти. Выскользнуть куда-то отсюда.

Удар получился плохой. Нож вспорол гимнастерку и тут же сложился. Пашка порезал пальцы, выругался.

– Платком оберни, - посоветовал Женька.
– Отпечатков не будет.

Но платка у Пашки не было, а свой - Желток побоялся.

– В гальюн потом брошу.

Второй удар пришелся точней. Лезвие задело ребро, пискнуло, как притертая пробка в флаконе, и провалилось...

И сразу стало тепло. Муть в животе улеглась. А к пальцам, ушам вернулась чувствительность.

– Уходите теперь, - сказал Лешка.
– Слышите? Уходите.

Пашка отпрянул. За ним и Желток. Размазал сопли под носом - и вдруг заорал:

– Это - ты! Это - ты!
– и бросился со всех ног.

А Пашка еще какое-то время стоял. В свете окна, отбрасывая тень на крестообразный отсвет. Будто распятый, будто пригвожденный к этой вот тени. А потом исчез. Или свет за окном погас? Или, не было света - а просто все Лешке пригрезилось?...

Вот туча на небе - была. Укрыла луну, и стало темно.

"Холодно", - подумалось Лешке. И вдруг застонал:

– Мамочка! Где же твой свитер?!...

Но потом отыскалась прореха, и луна, как сонное око, окинула землю. Черный забор с узелками колючек. Белый девственный снег, и ямы следов. Одни ведут сюда от забора, другие уходят туда, на плац и к казарме, где на промозглом ветру колышутся кумачные ленты: 59! 59! 59!... А здесь вот тепло. И снег как белая рана. И небо словно рояль. Жаль только нет музыканта. Потому что Лешка прилип, будто муха к мольберту. И краски, вот, дрянь. Всю жизнь только грязью по грязи...

Он ощупал живот, отыскал рукоятку ножа - но трогать не стал. Повалился на бок и попробовал разрывать снег руками. Снег был податлив, как ларискино тело. Такой же горячий, с такими же капельками янтаря, что сочились из пор и Лешке захотелось стать как этот янтарь: запечься в него и вечно стекать, никогда никуда не стекая...

Внизу под бараком не хватало доски. Лешка просунулся в щель.

– Тепло. Хорошо, - шептал он себе.
– Вонять только будет... Но ничего. На морозе развеется.

Беершева- Ришон-Ле Цион (Израиль)

1985-1996