Чтение онлайн

– Почему?

– Потому что мы друзья с Жильбером. Очень давние друзья. К тому же у нас совместные деловые интересы, которыми мы оба дорожим. Он хоть и корсиканец, но крепко связан с цыганами, а именно они – крупные поставщики товара на блошиные рынки. Ну, а Жани – все равно что сестра Жильбера, поэтому я и не мог бы отказать им в просьбе.

– Наверное, Лора крепко достала Жани, если та ее убила, – бормочу я, постепенно отвлекаясь от своих разнузданных сексуальных фантазий и обращаясь за спасением к логическому мышлению. Нет, в самом деле, столько открытий, что тут уж как бы не до секса!

– Думаю, ты правильно угадала, что именно она звонила Жильберу и просила его отыскать туфлю. Слава богу, что он – такое верное сердце. Да и знаешь, честно признаюсь: даже если Лору убила Жани, я ее понимаю. Она защищала себя и ребенка.

В этом мнении мы вполне совпадаем.

Ну что? Ответы на все вопросы получены, наша логика притихла, расследование вроде бы закончено. Нам больше не о чем разговаривать? Он сейчас встанет и уйдет?

Ой, нет. Я не хочу, чтобы он уходил!

О чем бы его еще спросить? Не он ли запер меня в погребе? Нет, не он, если вчера был в Париже, это и ежу понятно. А, знаю! Знаю, о чем спросить!

– Скажи, а что ты делал в сарае?

У него очень натурально отпадает челюсть:

– В каком сарае?

Вот артист! Врет и не краснеет! Да можно ли вообще верить хоть одному его слову?!

– В сарае Брюнов. Что ты там искал?

– А ты откуда знаешь?

– Я тебя в окошко видела.

– В какое еще окошко? На ту сторону выходит глухая стена дома.

– Не совсем глухая. Одно окно все же есть – ванной комнаты.

– Но там никого не было, в том окне! Я бы увидел тебя, если бы ты высунулась. Ч-черт…

– Вот ты и попался! – хохочу я. – Я из окошка и не высовывалась. Я увидела твое отражение в стекле.

– Слушай, все как в настоящем криминальном романе! – говорит Максвелл восхищенно. – Небось твоей Алене Дмитриефф такого не выдумать, а? Я-то был уверен, что проскользнул совершенно незаметно. Жильбер уверил меня, что в доме никого нет.

– Так зачем ты лазил в сарай?

– Я хотел осмотреть остов кареты, – сообщает Максвелл с самым невинным видом.

На какое-то мгновение мне кажется, что у него элементарно едет крыша. В карете едет! Потом я вспоминаю кучу железяк, стоящих в сарае. Да, в самом деле, это остов кареты. Ну и зачем Максвелл его осматривал?

– А, ну, понятно. Тебя, кажется, называют «Королем старьевщиков»? Решил прицениться – или примеривался, как ее выкатить половчее да понезаметнее?

– Не без того! – хихикает Максвелл. – Видишь ли, я предполагал, что эта карета раньше принадлежала графам Сен-Фаржо и составляла часть имущества замка.

Сен-Фаржо… Что-то я слышала недавно о замке Сен-Фаржо…

– Сен-Фаржо? Не за попытку ли взрыва этого замка попал в тюрьму Жан-Ги Сиз? – вспоминаю я.

– Ого! Откуда ты знаешь? А впрочем, после самоубийства Жана-Ги Сиза о взрыве беспрестанно говорят с экранов телевизоров. Кстати, совершенно непонятная акция. «Корсика Нацьоне» не взяла на себя ответственность за нее, потому что не участвовала в ней. Значит, затея была самого Сиза. Ничем вообще не мотивированная! Я могу только предположить, что он искал то же, что и я, и малость свихнулся на этой почве.

– А ты что ищешь?

– Я ищу картину Давида «Смерть Лепелетье», – отвечает Максвелл, и лицо его мрачнеет.

– «Смерть Марата», ты имеешь в виду? – поправляю я.

– Да нет, не Марата. Луи-Мишель Лепелетье граф де Фор де Сен-Фаржо – один из тех аристо, кто предал свое сословие. Он был членом Конвента во время революции, голосовал за казнь короля и был за это убит неким Пари. Давид запечатлел эту смерть – ведь он и сам был председателем Конвента, сам голосовал за казнь монарха. Однако семья Лепелетье стыдилась своего отпрыска-отщепенца и задалась целью уничтожить картину, запечатлевшую позор их рода. Давид, как мог, спасал свое детище. Было судебное разбирательство. Лепелетье запретили уничтожить картину, она должна была храниться на территории замка. Однако картина исчезла.

– И почему ты ищешь ее в Мулене? Где Сен-Фаржо, а где Мулен?

– Во-первых, это не столь уж далеко, в семидесяти километрах. А во-вторых, я недавно узнал, что есть люди, которые практически убеждены, что картина находится в Мулене. Очевидно, они обладают информацией, которой нет у меня.

– Но что ж, получается, эти Лепелетье нарушили предписание суда? Если картина должна находиться на территории замка…

– Предположим, они спрятали картину в какой-то вещи, которая, в принципе, является частью имущества замка? Ты слышала такой термин – экстерриториальность?

– Да, это что-то связанное с дипломатической неприкосновенностью, если не ошибаюсь.

– В принципе, верно. Автомобиль посла России является частью территории России, понимаешь? Ну и тому подобное. И я подумал, что, к примеру, карета из Сен-Фаржо является как бы частью его территории.

– Неизвестная картина Давида… – бормочу я завороженно. – Если ее найти… Представляю, сколько она сейчас стоит! Понимаю, почему ты ее ищешь.

– Понимаешь, да не совсем, – усмехается Максвелл. – Дело не только и не столько в деньгах. Интересы семьи Лепелетье в том давнем-предавнем суде защищал тот самый Филипп Ле-Труа, о котором я тебе рассказывал. Именно Филипп Ле-Труа намекал дочери Луи-Мишеля Лепелетье, как можно спрятать картину. В наших семейных архивах сохранились кое-какие черновики его писем, в том числе того, где он обращает внимание Луизы-Сюзанны Лепелетье на понятие экстерриториальности. Я думаю, эта дама последовала его совету и спрятала картину в остове, скажем, кареты, которая некогда являлась имуществом замка, а потом была подарена какому-нибудь слуге за долгую и верную службу.

– И ты решил, что это именно та колымага, которая стоит в сарае Брюнов?

– Почему бы и нет? Карета – типичный восемнадцатый век, кстати сказать. Но картины там нет, я все простукал. В этой конструкции не нашлось бы подходящего вместилища. Слишком миниатюрное сооружение. Нужно искать что-то покрепче, помассивней.

– Во-первых, есть и другие старые кареты. Я видела в доме у Клоди…

– Вряд ли картина в доме Клоди, – говорит Максвелл.

– Почему ты так думаешь?

– Да вот так, думаю, и все. Есть основания предполагать.

– А как, по-твоему, она должна выглядеть, эта картина?

– Я знаю более или менее точно. Существуют копии гравюры Тардье. То есть их осталось совсем мало, конечно. Думаю, я их все скупил, – говорит Максвелл самодовольно.

– Зачем? Одной мало?

– Да вот так, – вновь уклончиво отвечает Максвелл. – Есть причины.

– Ну ладно, есть так есть. Хотя я вовсе не спрашивала о содержании картины. Я просто хотела узнать, как она может выглядеть упакованная, понимаешь?

– Вот оно что… Ну, я предполагаю, что полотно было свернуто в рулон и упрятано в некий водонепроницаемый, скорее всего, металлический футляр длиной чуть больше метра и довольно-таки толстый, сантиметров десять в диаметре. То есть я предполагаю найти что-то вроде трубы именно таких размеров.