Чтение онлайн

Один из них, молодой человек из скромного баварского городка, поднял с пола небольшую картину, упавшую лицевой стороной вниз, портрет женщины в черно-белых тонах с реалистично нарисованной слезой в глазу.

Это была одна из немногих работ, которые ему здесь понравились.

– Это тоже? – спросил он другого солдата, показав картину.

– Спроси у Дер Айзерна, – ответил тот, пожав плечами. Прозвище Геринга было «Железный человек».

Молодой баварский солдат взглянул через комнату туда, где рейхсмаршал отчитывал солдата за неуклюжую работу, щелкая хлыстом в нескольких дюймах от его лица. Нет, он ни о чем не будет спрашивать рейхсмаршала. Вместо этого парень упаковал портрет женщины в ящик с другими картинами, отправлявшимися в Нью-Йоркскую галерею, и подумал, что у картины больше шансов уцелеть, чем у него.

Музейная площадь находилась всего в нескольких кварталах от нашего отеля. Она чем-то напоминала кампус: открытая и просторная, с дорожками и газонами, где люди слонялись без дела или выстраивались в очередь к одному из трех стоявших здесь музеев. День был прекрасный, весна в самом разгаре, голубое небо с ватными облаками отражалось в изогнутом стекле музея Ван Гога.

На несколько минут раньше назначенного на девять утра времени мы с Аликс тоже встали в очередь. Охранник как раз начал впускать людей, когда к нам через лужайку торопливо подошла какая-то женщина.

– Люк Перроне? – спросила она, чуть запыхавшись. – Я подруга Джуда, Каролин Кахилл. Кар-о-лин, – повторила она для пущей выразительности.

Джуд не входил в подробности, и Каролин оказалась совсем не такой, как я ожидал. На вид ей было за шестьдесят, хотя кожа у нее была гладкая, глаза ясные и голубые с привлекательными морщинками, белоснежные волосы – поразительно красивая стройная женщина почти моего роста. На ней были черные джинсы в обтяжку и блейзер, переливавшийся, как змеиная кожа.

Она восхитилась золотым медальоном Аликс. «Это мамин», – сказала Аликс и в ответ похвалила куртку Каролин. «Имитация питона», – пояснила та и рассказала, где такой можно купить, и предложила сводить ее, и Аликс согласилась. Мне пришлось прервать их общение, указав, что охранник уже спрашивает наши билеты, и они рассмеялись, словно давние подружки.

В музее свет струился сквозь стеклянный потолок и отражался от хромированного эскалатора, который повез нас вниз, в углубленный вестибюль и книжный магазин, за которым находилось широкое, тускло освещенное помещение, всю дальнюю стену которого занимала фреска с изображением глаз Ван Гога.

Каролин заметила, что здесь все автопортреты Ван Гога – «кроме последнего, того, который исчез с его похорон».

Мы с Аликс переглянулись, но прежде чем я успел что-либо спросить, Каролин добавила: «Я тоже лишилась картины, принадлежавшей моему дедушке. Это был не портрет, а очень известная картина, версию которой вы увидите наверху».

Я вспомнил: Джуд упоминал, что у ее деда или прадеда была какая-то знаменитая картина Ван Гога. Мы прошли в комнату автопортретов: некоторые остались в набросках, другие были почти или полностью закончены, одни в его знаменитой соломенной шляпе, другие с трубкой. Было несколько фотографий молодого Винсента, почти мальчишки, другие – постарше, хотя совсем старым Ван Гогу не довелось побывать.

Каролин указала нам на одну из двух картин в коробках из плексигласа, стоявших на подставках в центре зала: Винсент в соломенной шляпе, похожей на ту, что висит в нью-йоркском музее Метрополитен, изо рта у него свисает трубка, нижняя губа ярко-розовая, брови подчеркнуты так, что придают выразительность задумчивому взгляду. «При взгляде на эту картину кажется, что мы знали его лично, правда? – сказала Каролин, и она была права. В картине было что-то живое.

– Я чувствую, улавливаю смысл в картинах, – продолжала она. – И в людях тоже всегда чувствовала. Я в некотором роде эмпат. Возможно, это из-за моего воспитания… Трагедия, которую пережила моя семья, то, чему я не была свидетелем, но что передалось мне в… чувствах.

Аликс спросила, что это была за трагедия, но она махнула рукой.

– Не сейчас. Потом как-нибудь – И она обратила наше внимание на дату картины: 1887. – Винсенту здесь тридцать четыре года.

На три года моложе меня, хотя мне он показался старше; потрепала его жизнь.

– Он написал их за те два года, что жил со своим братом Тео в Париже, – заметила Аликс, когда мы переходили от портрета к портрету: некоторые из них были написаны в одном году, но все были такие разные, что казалось, существовало несколько Винсентов. Наверное, так оно и было, в зависимости от его настроения и состояния психики. Я остановился у другой коробки из оргстекла, на этот раз с маленькой прямоугольной палитрой и несколькими частично выдавленными тюбиками краски, и на миг словно увидел Винсента, который водил большим пальцем по палитре, смешивая цвета. Я мог бы простоять там целый час, если бы Аликс меня не подтолкнула.

Наверху мы осмотрели нарисованные сцены крестьянской жизни и знаменитую мрачную картину Ван Гога «Едоки картофеля». Аликс заметила, что она похожа на «Карточных игроков» Сезанна, и это была правда, хотя Сезанн был сосредоточен на структуре, а Ван Гог – на эмоциях, возможно, поэтому он так многим нравился.

Каролин и Аликс обменивались историями о неудачной личной жизни Винсента, о его неразделенной любви к кузине, когда мы наткнулись на группу рисунков с черепами, которые я никогда раньше не видел.

– Memento mori, «помни о смерти», – сказала Каролин и перекрестилась, и тут же рассмеялась. – Странная привычка для еврейской девушки, но я росла католичкой. – Она объяснила, что не знала о своих еврейских корнях, пока не умер отец и она не нашла письма и дневник, которые он вел о жизни своих родителей.

Аликс рассказала, что ее бабушка с материнской стороны тоже была еврейкой. Она ее обожала; но бабушка умерла, когда Аликс была еще маленькой девочкой. Сама она тоже получила христианское воспитание, религия ее бабушки никогда не обсуждалась.

– Я узнала это про свою бабушку только в колледже.

– Семейные тайны… – вздохнула Каролин.

Я обратил внимание на то, как Ван Гог обрисовал один из черепов – мне это напомнило Жан-Мишеля Баския, знаменитого нью-йоркского художника, чья блестящая карьера была еще короче, чем у Винсента, и он тоже рисовал черепа. Каролин спросила, не искусствовед ли я.

– Нет, хотя и преподаю этот предмет. Вот Аликс у нас искусствовед. А я просто художник.

– Я тоже, – призналась Каролин. – Хотя в последние года я мало рисовала, потому что мои поиски поглотили всю мою жизнь.