Чтение онлайн

Он тяжело опустился в офисное кресло и включил лампу, бакелитовый абажур которой отбрасывал идеальный круг на письменный стол в стиле бидермайер из полированного орехового дерева с латунной фурнитурой, когда-то принадлежавший семье Ротшильдов. Куда бы он ни переезжал, он всегда брал с собой несколько любимых вещей.

С этой мыслью он внимательно посмотрел на картину Франца Марка: несколько абстрактных лошадей, написанных сочными голубыми красками. Картина была изъята из немецкого музея в тридцатых годах прошлого века и больше туда не вернулась. У него она, пожалуй, не задержится, уйдет к какому-нибудь коллекционеру. Почти вся обстановка комнаты состояла из временных предметов. В их числе был черный полированный столик, прекрасный образец немецкого шинуазри [8] , вывезенный из «Отеля де Таллиран» во время французской оккупации – предмет, который он продаст или просто оставит здесь при переезде. Человек ведь всегда жертвует ценными предметами, когда на карту поставлено выживание, история тому свидетель. Хотя в его случае он отказывался от них по собственному выбору.

На столе завибрировал телефон: один из его информаторов извинился за поздний звонок, но речь шла о важной картине, за которой уже некоторое время охотится Интерпол и полиция нескольких государств сразу. Картина уже была бы у него, если бы тот неумелый детектив не провалил простую работу, опоздав в антикварный магазин после нескольких месяцев поисков, за которые ему было заплачено.

– Скоро это будет у вас, – сказал информатор.

– Было бы неплохо, – ответил он и закончил разговор. Если все получится, эта картина – наверное, самая ценная из всех, что проходили через его руки – повисит на его стене несколько дней; а потом он и ее продаст. Незаменимых вещей нет. Вот та девчушка, которая его разбудила, думает, что у нее на него что-то есть. Неужели она не понимает, что он может избавиться от нее одним щелчком?

Он еще раз посмотрел на картину Франца Марка. Картины и эскизы были осязаемыми объектами, единственным стоящим искусством, в отличие от этих глупых нематериальных искусств – музыки, танцев и театра – бесполезных, поскольку там нечего продать, кроме билета!

Все еще не в состоянии успокоиться, он взял одноразовый шприц. Досадно, что приходится пользоваться веществом с консервантом. Ему было неприятно вводить в организм эрзац-химикат, хотя поставщик уверял, что это необходимо, чтобы морфин не разлагался. Он нашел вену на икре – для инъекции рекомендуется каждый раз использовать новое место – и ввел иглу под кожу, затем снова лег в постель. Тревога рассеялась, как облака от ветра. Нет причин беспокоиться; ничто не помешает ему продолжать заниматься своим делом – тем же, каким занимались его отец и дед.

Смит позвал нас на совещание. Мы с Аликс вновь сидели на его потертом кожаном диванчике. Смит сидел за столом: рукава рубашки закатаны, мускулистые руки скрещены на груди, поза какая-то напряженная.

– Кофе хотите? – спросил он вдруг. Мы отказались и молча ждали продолжения. – Итак, Амстердам… – произнес он и замолчал, потом вытряхнул сигарету из пачки и закурил, не обращая внимания на мой неодобрительный взгляд.

Я попросил его открыть окно, он сказал, что оно не открывается, и опять умолк.

– Я договорилась о встрече с реставратором в Амстердаме. – прервала молчание Аликс. – Думаю, он может пролить свет на нашу пропавшую картину.

Смит поинтересовался, каким образом, и Аликс объяснила, что этот реставратор занимается аутентификацией картин Ван Гога.

– По фотографиям?

– Нет. Но он может поделиться какими-нибудь соображениями, когда был сделан портрет, как он соотносится с другими автопортретами Ван Гога…

Смит выпустил длинную струю дыма.

– По-моему, это пустая трата времени.

– Я так не думаю, – напряглась Аликс.

Смит пожал плечами, и я спросил, проверял ли он наличие картин Ван Гога на рынке.

– Ты вроде говорил, что поддерживаешь связь с людьми, отслеживающими черный арт-рынок, если я тебя правильно понял.

– По нулям, – ответил он коротко.

– И что дальше? – спросила Аликс. – Это все?

– Возможно… Скорее всего, да. – Лицо Смита оставалось непроницаемым. – Может, это и к лучшему. Сэкономите деньги на дорогу.

– Погоди-ка, что? – спросила Аликс. – Ты предлагаешь нам не ехать?

– Даже настоятельно советую. Пустой номер. Дело… закрыто.

– Но ты же сам это предложил!

– Это было до того, как мы начали расследование. Понадеялся на удачу. Но теперь… Слушайте, мы отследили все ниточки, какие только могли, поговорили с нужными людьми, нашли отпечатки пальцев Талли – и самого Талли – это было нечто. Это сделала ты, Алексис, и это была чертовски хорошая работа. Но Талли мы выжали досуха, и уперлись в тупик. – Смит поправил очки на носу, посмотрел вверх, затем вниз – куда угодно, только не на нас.

Он что, лжет? Что-то скрывает от нас?

– Я думал, вы надавили на Талли – заставили его отправить электронное письмо клиенту, чтобы узнать его местоположение, – сказал я.

– Да, мы так и сделали. Но ничего не вышло. Звонок не удалось отследить. Как и электронное письмо. – Он с силой раздавил окурок. – От Талли ждать больше нечего. Забудьте про него.

– Что ж, мне все еще интересно узнать мнение реставратора, – сказала Аликс и встала. – Если вы не против.

– Что это вам даст, кроме его мнения? – пожал плечами Смит.

– Так значит, ты не собираешься встречаться со своими контактами в Амстердаме? – спросил я.

– Нет. – Смит тоже поднялся на ноги. – Мне очень жаль. Но никто из моих знакомых ничего не слышал ни о вашем Ван Гоге, ни о каком Ван Гоге вообще.

– Итак, что ты хочешь сказать? Что ты выбываешь?

– Послушайте, я сделал все, что мог, – вздохнул Смит. – И вы сделали все, что могли. Мы с самого начала знали, что это игра наудачу, большая игра, но пришло время отказаться от нее. Всем нам.

– Если ты потерял к ней интерес, то я нет, – проговорила Аликс.

– Дело не в потере интереса. Я же говорю, это дохлый номер. Тупик. Нужно уметь проигрывать.

– Мне все равно, что он там наговорил, я полечу! – заявила Аликс, когда мы вышли на улицу. – Билеты у нас заказаны. Его билет я сдам, и черт с ним!

Таймс-сквер, где находился офис Смита, – идеальное место, где Аликс могла выговориться: никому не было до нас дела.

– Он решает выйти из дела, а мы, значит, должны, типа: «Хорошо, большое спасибо!» – Неоновые вывески у нее над головой словно подчеркивали ее слова, а светодиодная лента новостей, огибающая Таймс-сквер, 10, казалось, передавала их по телеграфу.