Чтение онлайн

Тень как будто играла с Настей или заманивала в ловушку. Из тумана проявлялись очертания предметов, деревьев, и только по ним заплутавшая девушка понимала, где именно во дворе находится.

Вот возникло невысокое ограждение детской площадки — певица ударилась об него коленками. В леденящей кровь тишине раздался истошный скрип — кто-то потревожил старые качели. Настя замерла, присматриваясь. Человек раскачивал качели — с силой отталкивалась ногами о землю и поднималась все выше, словно пыталась сделать «солнышко», а в следующий момент сиденье уже пустовало.

— Где ты? — Настя закружилась на месте, обо что-то спотыкалась. Парусиновая туфля слетела с ноги, и ступня увязла в холодном мокром песке.

Девушка окончательно заблудилась и потерялась. Густой туман дезориентировал. Из-за едкого запаха трав першило горло, слезились глаза. Грудь ходила ходуном, легкие жгло от жажды чистого воздуха. Откуда-то доносились пугающие хрипы, и только спустя некоторое время Настасья осознала, что сипы вырываются из ее рта вместе с облачками теплого пара.

Секундой позже нога вдруг провалилась в пустоту. Девушка потеряла равновесие и, взвизгнув, покатилась по острым бетонным ступенькам, каких не видела из-за тумана. В щиколотке нехорошо хрустнуло. Певица закричала от оглушительной боли. Пред глазами все смешалось серым пятном — Настя стремительно скатилась по крутой лестнице и со всего маха приземлилась на асфальтированную дорожку. От чудовищного удара зазвенело в голове, локоть вывернулся под неестественным углом. Она не могла пошевелиться.

В голову вдруг пришла абсурдная мысль, что холод губителен для голосовых связок, и певице нельзя валяться вот так — распростертой на холодной земле — иначе начнется ангина.

Сознание стало покидать ее. Перед глазами меркло, и сквозь наступающую темноту она разглядела человеческий силуэт рядом.

— Уйди, наконец! — прошептал на ухо хрипловатый голос.

Это была женщина.

Мгновение спустя Настасья провалилась в глубокий обморок.

Она входит в дом. Оглушительно орет музыка. В нос ударяет резкий запах табака и сладковатый — алкоголя. Под потолком плавает сигаретный дым. Комнаты, должно быть, прокурены насквозь.

Внутри толпа народа — незнакомых людей — его друзей, с которыми он никогда ее не знакомил. И она не может сказать наверняка, стеснялся ли он их или же ее. Еще одна неловкость в их странных, болезненных отношениях — секреты на пустом месте.

Она заглядывает в большую комнату, озаренную лишь разноцветными мигающими гирляндами. Здесь вяло танцуют несколько скорее раздетых, нежели одетых, студенток. На диванах дремлют люди. Кто-то, изображая ди-джея, крутит пластинки на переносном пульте.

Его здесь нет. Сердце колотится от дурного предчувствия.

Она поднимается на второй этаж, где располагаются спальни. Осознает, что именно, скорее всего, там обнаружит, но все равно идет.

Она толкает крашеную белую дверь. В темноту комнаты падает прямоугольник света, в котором вытягивается ее изломанная тень.

— Отвалите! — ругается мужской голос.

Судорожный вздох облегчения — его здесь нет.

Но он в соседней спальне, где раскиданы подушки, разобрана кровать, смяты простыни. Обнаженные тела переплетены и похожи на двуглавого монстра. Вряд ли она видела в своей жизни что-то более грязное, чем эти обнаженные тела.

Она не может понять, любит ли его… или ненавидит. А может быть, любит и ненавидит с одинаковой силой? Он отнял ее жизнь — полноводную, чистую, легкую. Заполнил ее дни мучительными ощущениями ускользающего счастья и неминуемой потери. Он говорит, что над ним довлеет темный рок, а она так хочет, захлебываясь счастьем, вдыхать любовь полной грудью.

Удивительно, но она не испытывает боли, только брезгливость. Возможно, это просто шок, и ее скрутит позже, но где-то в краешке сознания рождается хрупкий росток злорадства. У нее теперь есть предлог, чтобы сжечь мосты и уйти навсегда, не оглядываясь, в мир, где счастью не назначают цен, а потому его не нужно заслуживать. Эти проклятые простыни и тела, сплетенные ядовитыми лозами, расставили все по своим местам.

Воздух ворвался в легкие. Настасья открыла глаза и, страшно засипев, резко села. Окончательно вернувшись в настоящее и придя в себя, она обнаружила, что скукожилась на асфальтной дорожке, рядом с гаражами. На улице царила ночь и промозглый холод.

Девушка пощупала ногу — лодыжка оказалась целая, хотя, падая с бетонной лестнички без перил, певица отчетливо слышала хруст. Локоть совсем не болел. Девушка замерзла, тело затекло от лежания в одной позе, но повреждения исчезли. Наверное, со стороны случайного прохожего девушка показалось бы обычной пьянчугой, без сил свалившейся прямо посреди улицы. Да и голова трещала, как похмельная.

С замирающим сердцем Настя разжала кулак, в котором по-прежнему сжимала колдовской камешек. На ладони лежали две равные половинки. Лазурит разломился, до капли вобрав в себя боль хозяйки.

Когда Настя вернулась, то обнаружила тихий, спящий дом. А может быть, семья притворялась спящей, ожидая возвращения беглянки. Она стянула с ноги грязную туфлю — вторую так и не удалось найти — и на цыпочках направилась в сторону детской.

В коридоре было хоть глаз выколи, поэтому пришлось пробираться на ощупь. Вдруг в тишине неприятно заскрипела дверь, и Насти, перепуганной после происшествия во дворе, сдали нервы: она подскочила, как кошка, и едва сдержала воль. Темноту разрезал прямоугольник света, падавший от двери кабинета. Главы семьи стоял на пороге. Возможно, дед мучился от бессонницы и еще не ложился спать.

— Привет, — пробормотала гостья, спрятав за спину замызганную обувку. Она специально решила спрятать туфлю, чтобы никто не задался вопросом, куда делась вторая.

— Зайди, — приказал дед и скрылся в кабинете. Девушка отчаянно не желала выяснять отношения со старым гордецом посреди ночи, но и игнорировать его тоже не имела права. Безнадежно вздохнув, она вошла в обитель главы семьи.

Показалось, что Настасья попала в совершенно иное время. Обстановка в кабинете дышала историей и прошлым: большой стол с зеленым сукном, старая настольная лампа, какие рисуют в книгах о революционных временах, темный шкаф, полный книг, черно-белые фотографии давно ушедших из жизни людей. Девушка остановилась на пороге, не смея пройти дальше.

Дед сел в вытертое английское кресло, рядом с которым стоял торшер и столик со стопками книг. Одна была раскрыта, и на пожелтевшем развороте лежали очки. Некоторое время гордец молчал, изучая темноту за окном.

— Я вот что хотел сказать, Настасья, — наконец, начал дед. — Я тебя не учил пасовать при первых трудностях. Когда ты уже очнешься от своей комы по-настоящему.

— Что? — опешила девушка, прекрасно понимая, о чем говорил дед. Вероятно, он считал, что певица не жила сейчас, а существовала, все еще погруженная в сон.