Чтение онлайн

– А ведь правда, ребята! Куда мы идем?
– сказал Величко, сдавая Шарову руль и громко называя курс.
– Домой? Но почему закоулками?

Вовян, который переживал, что улетает, подлил масла в огонь:

– Сейчас в Маресале кончается Арктика. Все будут праздновать, а мы?

– Зато с похвалой уводят.

– Кто уводит? Приказ был?
– Андрюха прошелся опять.
– Сами уходим, как дезертиры. Обманули нас...

Кокорин стерпел, решив, что такому сопляку не обязан отвечать. Из старших не выдержал один Кутузов.

– Приказа не будет! Судно гражданское, поймите! Или, думаете, водолазы не доделали б работу? Не будьте детьми... Никто не может заставить ни их, ни нас. Завтра в шхерах последние буи снимают. Сейчас в Полынье ни одной живой души нет.

– Мальчик остался...

Сказал кто-то из механиков, и сказал о том, что обходили, так просто, обыкновенно, что Кутузов не нашелся что ответить. Повисло молчание, такое глубокое, что, казалось, оно само все похоронит.

Однако.

– У меня жена беременна, - сказал Микульчик.
– Ёханы баба! Как я в глаза посмотрю сыну, если оставил ребенка в воде?

– А если б не оставил?
– спросил Кокорин.
– Было б лучше?

– Я не про это.

– А про что?

– Без спасения "Шторма", - ответил Микульчик, -для нас море закрыто. И не только Арктика, спасательный флот. Закрыто вообще.

– Спасти нельзя! Задание невыполнимо!

– Откуда ты знаешь? Ты отвечай за свое: доведешь до Маресале?

– Впереди волны, магнитная зыбь. "Кристалл" не имеет защиты от аномалии. А если туда прорвался лед?
– Кокорин вытер платком шею.
– Я вам говорю открыто: мне вести судно в Маресале страшно.

– Рядом "Агат".

– Давать SOS?
– Кокорин в ярости обернулся к Андрею.
– Пока еще мы не рыбаки, не торговый флот...- Вдруг ударил кулаком по штурманскому столу: Хотите идти, идите! Только зачем, если не зовут?

– Туда путь короче, с экономией топлива и воды, - разъяснил Данилыч, председатель судового комитета.
– Идти надо, чтоб выяснить все. Но для этого надо решить одно: кто останется на следующий рейс? И отправить решение судового собрания.

– А если будут несогласные?

– Кто их осудит? Три человека могут вылететь хоть сейчас.

Начался опрос, больше для формы, так как было ясно, что останутся. Предложение Данилыча было всем по душе: оно делало намерения открытыми. А также давало оправдание на тот случай, если будет отвергнуто. Но ведь могли и ухватиться за обещание! Связать по рукам... Трощилов видел, как обминули боцмана: он уходил на "Агат", прощали... А как же его? Тоже простят? Воспримут как должное? Или просто обойдут сейчас?.. Перед глазами замелькали грязные трапы, углы, исползанные на коленях...Что он здесь терял? Чего ему бояться? Презрения? С презрением ему свободнее... Неожиданно всплыло что-то: вантина с вертлюжным гаком, заложенным носком вниз. А надо - наоборот! Где он видел это? На палубе, когда расходил шпиль... Эта неточность работы, которую он запомнил утром и сейчас осознал, потрясла. Он понимал такое, знал! Разве он не матрос? Разве он не такой человек, как все?.. Он так готовил себя к обиде, которую ему нанесут невниманием, что даже не думал о том, что надо ответить, если спросят. И поэтому вопрос "А ты?" пригвоздил Трощилова на месте. Обомлев, теряя речь, он смотрел на Данилыча совершенно бессмысленно. Вдруг увидел, что механик с бакенбардами стал от него отходить, мелькая шевронами на рукаве. Понимая, что его выделяют, что остается один, Трощилов нырнул в промежуток между штурманской нишей и переборкой, обошел механика с тыла и вцепился в него, как клещ.

– Ты чего?
– опешил паренек.

– Дай форму... поносить.

Механик, не ожидавший такого наскока, пробормотал:

– Посмотрим там...

– Дай слово! При всех...

Эта сцена, разыгравшаяся в ответственный момент, подействовала как слабительное.

– Ну, Леник! Ну, ты даешь...
– закричал Андрюха.

Трощилов бросился вниз, провожаемый громким хохотом.

18

Слетев в коридор, Трощилов наткнулся на Ковшеварова, который шел с полотенцем из душевой. Неизвестно, что было написано на его лице, наверное, Ковшеваров что-то заметил. Даже о чем-то сочувственно спросил, положив руку на плечо, что не позволял себе раньше. Этот его жест, недопустимо уравнивающий их в правах, и то, что он сказал, хотя слов почти не расслышал, прорвали еле сдерживаемое чувство.

Трощилов, закрывшись беретом от лампочек, расплакался, как ребенок... Какое счастье, что на этом суденышке, слабом перед морем, у него был защитник, человек, которого он когда-то - по дешевке, за мелкие услуги уговорил стать своим товарищем!.. Ведь всякий раз, встречаясь с Гришей, Трощилов как бы мысленно отмыкал в нем потайной ящичек, где лежала его душа, разъединенная с телом. В то время когда сам он был загнан, терпел насмешки, изворачивался перед боцманом, готовый залезть от него хоть в рукавицу, душа его, запрятанная в товарище, жила вольно, успокоенно, не знала нужды. Теперь он выяснил, знал, почему остался: из-за Гриши...

– Ты мне друг, Гриня, настоящий! Ты, ты...

Ковшеваров, не любивший изъявления чувств, не доверявший им, прервал насмешливо:

– Утри сопли! Обидел кто?

– Опять в Маресале идем, Гринь.

– А ты куда собрался?

– Домой.

Ковшеваров презрительно усмехнулся.

Он знал эту осеннюю тягу моряков: хоть к теще, с неверной женой, хоть на койку в общежитие - домой! И даже этот бедолага, этот голый прут на обочине, - туда же. Остальные, правда, опомнились, а он все никак.

– А если б ты вместо него сидел?
– Водолаз показал рукой назад.
– А мы взяли и ушли...

– Не тонул я! Не было этого.

– Этого не было, а это было...
– Ковшеваров, скомкав на Трощилове рубаху, обнажил шрам на животе.
– Тебя убивали, Леник! И кто-то с тобой возился, спас. А если б не стал спасать?

– Как это! Он деньги получает.

– И ты получаешь. А не хочешь.

Трощилов, разочарованный, молчал. Нет, не таких слов ожидал он от товарища! Ведь там, наверху, он что-то совершил, и хотя бежал с испугу к Грише, но то, что случилось, - с ним. А Гриша оценивал его мысли, а не действия.

– Ведь я же остался, Гринь...

– Так какого же черта ты хотел уходить?

Трощилов помолчал, переступая через что-то, и переступил:

– Ты к старшине как относишься?

– Как к тебе. Он мне не сделал ничего плохого и ты ничего хорошего.

Трощилов затрясся:

– А чего он... копает? Чем я виноват, что пароход там? Ты, может, больной или смерти ищешь, а я что-должен тебе? Ты лучше под меня не копай, не копай!
– проговорил он со страстью и умолк.

Ковшеваров смотрел на него.