Полночь
Шрифт:
— Какого хрена, Уэльс?! — пытаясь подняться на ноги, орёт тот.
— Так это был ты? — на удивление…да какое к чёрту удивление?! Голос Уэльса равномерен и спокоен, хотя дыхание поверхностное и частое.
— Что?! — Дэвид уже на ногах. — Если тоже хотел полакомиться, так бы и сказал, — отряхивает он руки.
Мои ноги становятся ватными, а руки дрожат, будто в истерике.
— Ты сделал это, да? — переспрашивает Уэльс, зачем-то кинув быстрый взгляд на меня, словно ожидая подтверждения.
Но здесь не нужно моих слов. Внешний вид и состояние говорят сами за себя.
Да.
Это был он, Остин.
— Она не дала тебе, поэтому ты решил её изнасиловать?
— Ой, — фыркает тот, — да ладно тебе. Это же Прайс!
Ну да. Та дурочка, идиотка-Прайс.
Отчего-то на губах расползается больная улыбка, а горло сжимается в тонкий узел.
Всего три слова, а мир рушится под ногами.
— Какой же ты кретин, Купер, — качает головой Остин, глядя на своего друга.
Бывшего друга.
Бывшего, с этого самого момента.
Момента, когда кулак Остина проехался по лицу Дэвида Купера. Когда он повторил это снова и снова, пока тот не застонал на полу, сплёвывая кровь. Размазывая её по полу, пытаясь встать на ноги и ответить, но поскальзываясь и снова падая к его ногам.
Остин отряхивает левую руку, которой наносил удары, и разминает пальцы, повернув голову в мою сторону.
И вот оно.
Осознание.
Хреново осознание, что мы оба пытались нарыть все это время.
Причину, по которой я вчера отвезла его на кладбище, а он ударил Дэвида Купера.
Она всплыла на поверхность и просто кричала в этом поглощённом тишиной коридоре.
Драла наши глотки и тормошила душу, пытаясь вывернуть её наизнанку, в то положение, в котором она была уже несколько раз, когда его руки доходили дальше, чем до обычного касания.
Мы в полном дерьме, Остин.
И от этого осознания стало неимоверно страшно. Страшно за то, как всё смогло так далеко дойти и чем может обернуться.
Именно поэтому, без слов, просто развернуться и бежать по лестнице вниз, стараясь не вспоминать те поспешные шаги, что отдалялись от меня секунду назад, потому что их хозяин был так же напуган, как и я.
Глава 17.
«— Мне кажется у Губера аллергия на твои растения, — проговариваю я, подняв голову.
Элизабет фыркает и ставит горшок с цветком на подоконник.
— На что у Губера аллергия, так это на твоё поведение, мистер, — выставив указательный палец, грозно произносит она, в то время как щенок с интересом наблюдает за моей качающейся ногой.»
Сидя на корточках, я разглядываю осколки белого горшка, что разбился еще до того, как её убили. Как выстрелили ей прямо в грудь. В сердце.
Тянусь рукой, схватив один из острых кусков керамики, и разглядываю его, словно на нём могут быть написаны ответы на все интересующие меня вопросы.
Какой ёбаный бред.
Швыряю осколок и поднимаюсь на ноги, пнув наполовину сгоревший пуфик, что когда-то стоял в прихожей моего дома. Нашего дома.
Уже больше часа я блуждаю по этим развалинам и пытаюсь понять, что мне делать дальше.
«— Мы не можем скрывать это так долго, — сидя на диване, утверждаю я. — Времени всё меньше, а ты медлишь.
— Ты же знаешь, как он относится ко всему этому…— осеклась Элизабет, прикусив губу.
Она лежит головой на моих ногах, а я задумчиво перебираю её волосы.
— Ко мне, — поправляю её.»
Это воспоминание крутится у меня в голове уже который день, но я не могу вспомнить причины, по которой этот человек так недолюбливал меня. Почему был против того, чтобы я встречался с его дочерью. Почему был против помолвки, а уж тем более, против свадьбы и вполне мог не дать благословения.
На моём лице кривая улыбка, и всё потому, что одно его желание было исполнено — ему и вправду не пришлось давать благословения.
Останавливаюсь у обваленной стены и прислоняюсь к ней спиной, взглянув на заплесневелый от постоянных дождей потолок. Когда-то уютная гостиная с самым мягким диваном находилась именно на этом месте. Чуть левее была дверь в спальню, но вместо неё образовалась широкая дыра, через которую открывалась довольно непривлекательная картина.
Доставать воспоминания о том вечере приходиться с огромным трудом, из самых задворок памяти.
Как и все те, что были после выпуска из Академии. Отчётливо помню отца, помню, как он готовил меня изо дня в день. Помню, как он погиб. Как знал, кто в этом виноват.
Прайс.
Я помнил каждую гадость, брошенную ей в лицо. Каждое слово и этот отравительно-привычный запах жасмина.
И на этом всё.
Всё, что было после окончания Академии словно исчезло. Не до конца, но даже если и всплывало наверх, то так неразборчиво и обрывисто.
И это было так странно. Осознавать, что полгода назад я любил Элизабет Питерс, девушку Купера, с которой он встречался после Прайс. Так чертовски странно вспоминать нашу с ней дружбу и утешения, когда они расстались. А что потом? Потом, кажется, мы полюбили друг друга.