Полька
Шрифт:
— Купим ей детский компьютер, чтобы не мешала работать?
Звонит главный редактор «Плейбоя». Никак не могу сесть за работу. Говорим о детях. Он утешает меня, заявляя, что даже в жестоких львах при виде малышей пробуждается инстинкт защитника. У меня такая ужасная репутация в кругах софт-эротики?
4 января
Выбрасываю елку. На помойке крутятся две овчарки. Чего они ищут среди пожелтевших деревьев? Убегают, задирая белые задики, — показалось, это были серны.
Помойка похожа на кладбище — елки с остатками блестящих украшений. Разве венки на настоящем кладбище не напоминают по размеру и форме спасательные круги? Зеленая надежда, оплетенная лентой, — для тех, кто выжил. Старые елки выглядят жалко — праздничные объедки, деревянные скелеты. Как-то грустно. Что ж, каждый несет свой крест.
Визит Антося — сына Петушка. Спортивный подросток, воплощение свежести. Я завидую ему: парень переживает Французскую революцию. Весь в водовороте исторических событий, погружен в ту непредсказуемую эпоху:
— Мы в школе проходили, на истории… мне так понравилось: бах — и нет королевской башки. Классная революция — с королем покончили!
— Потом еще отрубят голову Дантону и Робеспьеру, — каркаю я, гася его энтузиазм.
— Да-а?
Антосю столько, сколько было Ромео. Очередная версия шекспировской классики. Родители отобрали у Джульетты проездной на метро (коня) и сотовый (бумагу и перо). Молодые страдают, лишенные возможности встретиться, обменяться парой эсэмэсок.
5 января
Да здравствует УЗИ! Если бы не просвечивание, я бы заподозрила, что у меня близнецы. Поля-акробатка царапнула одновременно в двух противоположных местах.
Двадцать шестая неделя беременности, а давление приличное. Должно было ухудшиться после двадцатой недели, вернуться к патологической норме. Однако мне по-прежнему не нужны лекарства. Благодаря чуду жизни свершилось чудо исцеления?
Пациентка в больнице предлагает Петушку несколько тысяч крон за то, что он такой хороший врач.
— Не надо. За мою человечность мне платят зарплату.
Растопленное озеро. Отдыхаю на мостках. Порыв ветра, с облетевших берез на меня осыпается весеннее чириканье птиц. Заостренное морозом, оно пронзает тишину темного леса и застывшего пляжа.
Кланяюсь старичку, устремляющемуся со своей коляской в лес.
— Привет! — кричу я.
Ему не до разговоров, дедушка спешит. Я брожу в одиночестве — Петушок отсыпается после дежурства. Я не скучаю по людям, разве что совсем чуть-чуть, но шведский язык уже считает это болезнью: «salskapsjuk» — «больной обществом». «Gralsjuk» — «сварливый» (дословно — «больной сварой»). «Ревнивый» — «svartsjuk» («больной черной болезнью»). В Швеции большинство эмоций — болезни.
6 января
На то, чтобы утром встать и позавтракать, уходит масса сил. Приходится отдыхать. Пульс сто десять — ложусь, читаю о Габсбургах, XIX веке. В свои пятнадцать лет Мария-Луиза (жена Наполеона) была убеждена, что ее отец — женщина. Опасаясь, что из-за своего габсбургского темперамента она рано лишится девственности (проблема государственной важности: без девственности не бывать и выгодному для Австрии замужеству), ее окружили одними женщинами, суками, самками. Из книг вырезали слова и фразы, которые могли бы навести на ненужные мысли…
Возвращаюсь к Дюмезилю и его индоевропейским богам. На десерт — любовный роман, имевший место миллиарды лет тому назад, когда одна частичка стремилась навстречу другой: «Гиперпространство» Микио Каку.
Меня тревожит поездка в Польшу. Не передумает ли Петр на месте, не откажется ли от новой работы, найдем ли мы квартиру? Где остановиться, взять напрокат машину? Будто услышав мои мысли, звонит Беата. Обещает пустить нас к себе и оставить машину — сама она на неделю уезжает во Францию.
Вот уже три года одни и те же маршруты: два километра по лесу или в гору, среди вилл. Однако всегда попадается что-нибудь новенькое. Сегодня перед одним из домиков я разглядела чучело собаки, верные глазки-бусинки вглядываются в «хозяйские» окна.
На опушке — кормушки для птиц, наполненные зерном половинки кокосовых орехов. Свисают с заиндевевших веток. К ним подлетают нордические колибри — вороны.
Вечером нас охватывает вдохновение, мы громко распеваем колядки. (Праздник поклонения волхвов?) Петушка тянет философствовать:
— Польские колядки — удивительные… такая нежность, отсутствие дистанции. Иисус — ребенок, нуждающийся в защите. «Малютка, малютка, малютка…» Человек — защитник Бога. В этом ласковом жесте он соединяется с Создателем.
— Не думаю. — Я стараюсь говорить проще, чтобы избежать помпезности. — Для поляка Иисус в колыбельке — совершенно иной персонаж, чем Иисус на кресте, он не столь тесно связан со Святой Троицей. Христос, призывающий к покаянию, и Христосик из катехизиса — опять-таки не имеют ничего общего. Политеизм.
Пересаживаем цветы. Собираемся переселить веточку вербы в настоящий горшок. Она пустила корни в стакане с водой и, несмотря на слабое январское солнышко, растет. Может, я придумываю, но пересадка в землю напоминает перевод ребенка с молока (воды) на взрослую еду, когда у него прорезываются зубки, — на кашки, пюре и котлеты. Из гладких корешков вербы как раз проклюнулись крючковатые ростки, которые будут пожирать чернозем.
7 января