Полигон
Шрифт:
– Померки, бывшая школа номер… э-э… имени Макаренко, – сообщил желаемые координаты мистер Гамбино. – Там открыли частный детский дом. Хочу внести пожертвование.
Улыбка сползла с лица бомбилы. Он знал, куда клиент собрался. И главное – зачем клиент едет в детдом. В этом городе невозможно что-то скрыть от жителей.
– Плачу вдвойне, – поспешно добавил мистер Гамбино.
Скривившись, бомбила едва заметно кивнул.
И такси отправилось-таки в путь по темным улочкам Вавилона.
Настроение у Адольфо чуть улучшилось. Всем своим грузным телом он растекся по дерматину сиденья.
Его неприятности закончились, остаток ночи он проведет в неге и чувственных удовольствиях.
Зацепившись за корень – и откуда он только взялся?! – я в очередной раз упал.
Мне было плохо, так плохо, что хоть отпевай.
Я ненавидел чертов Полигон, где все так и норовило сделать мне больно, поставить подножку, ударить облаком мошкары в линзы очков и расплющиться на них склизкими маслянистыми пятнами, ухудшающими обзор чуть ли не до нуля, ну или еще как напакостить!..
Но больше всего я ненавидел Полигон за то, что Резаку в нем было хорошо.
Блондинчик-«африканец» чувствовал себя тут точно килька в томатном соусе, как он сам в этом признался. Только мы зашли под покров леса, рот его вновь открылся, будто держать его в закрытом положении не позволяли мощные пружины. Ему тут лучше, чем в Вавилоне, где вся власть принадлежит кланам, вообще лучше, чем среди людей. Среди деревьев ему, видите ли, дышалось легче, во всю грудь прямо-таки дышалось.
– И во все бронхи с трахеей? – не удержался я.
А эта сволочь мне в ответ лишь эдак снисходительно улыбнулась, хотя ухмылку под маской респиратора я уж точно высмотреть не мог.
Тля меня заешь, да Полигон просто заодно с Резаком!
Глядя на парня, уверенно скользящего по кабанье-бэтэрной тропе, я понял: блондинчик смог бы здесь жить, из него получился бы отличный сталкер. Я не завидовал ему, нет, просто острее чувствовал, что Макс Край уже не тот, что молодым везде у нас дорога, а старикам везде у нас почет…
Очередной пень сам кинулся мне под ноги. Чертыхнувшись, я растянулся и едва не выронил винтовку.
– Так устал, умник, что ноги не держат? – «африканец» вернулся ко мне, уже вставшему на колени. – Всего-то ничего в пути… Ну да ладно, привал, – он плюхнулся задницей прямо на тропу, петляющую по молодому сосняку. По осени тут наверняка каждая пядь земли покрывается влажно-блестящими маслятами.
– Слишком легко нам все дается. – Милена не спешила садиться. Она водила головой, высматривая опасность.
Насчет невыносимой легкости бытия я был согласен.
– Полигон присматривается, оценивает нас, – выдал Резак, после чего, отвернувшись от меня и Милены, приподнял маску респиратора и изрядно отхлебнул из фляги с водой. – И мы пока ему интересны.
– Он что, живой, Полигон твой? И где мы у него сейчас? В заднице или глубже? – меня все больше раздражал этот размалеванный великовозрастный ребенок с коровьими рогами на тупой башке.
– Во-первых, Полигон не мой. А во-вторых… Мы идем по самой кромке. Тут же благодать. Тут все равно что по ту сторону Стены. А вот дальше… Никто не знает, что там, есть ли там люди, можно ли там вообще жить…
Если парень хотел успокоить нас, поднять нам настроение, то у него не получилось.
– Смотрите! – Резак вдруг вытянул перед собой руку, указывая в редкий подлесок.
Не знаю, как супруга, а я ничего особенного не увидел. Ну, блестит на солнце паутина. Неприлично много паутины. Там и сям между деревьями растянуты тонкие сетки. Если бы лучи солнца не отражались от нитей, на которых повисли капельки росы, я эту паутину вообще не заметил бы. Хотя…
Паутина не светилась потусторонне, и не клубился над ней туман, но у меня от нее волосы дыбом встали. Причем по всему телу.
Милена заерзала. Видать, давно эпиляцию не делала.
– Почувствовали? Это все из-за прибора. – Резак быстро нашел объяснение тому, что мы ощущали. – Согласно секретной кодировке наших доблестных ВС он называется «кондером». Потому что аккумулирует электричество и создает сильное электромагнитное поле. Вон там, слева, возле ствола поваленного. Увидел, умник? А вы, миледи?
Я скупо кивнул ему, а моя благоверная не снизошла и до этого. Надо же – миледи. Какие, е-мое, манеры у джентльмена по имени Резак. Эдак скоро до реверансов дойдем, и серенады петь будем, и стишки сочинять под луной…
Под навесом паутины на небольшом пригорке не росла трава и не покоилась с миром осыпавшаяся хвоя. Там угольно-черным нарывом вспух куб размером с игрушку-головоломку из моего далекого детства. Только вот у игрушки грани были разноцветные. Да и не светился кубик Рубика изнутри так, будто в него запихнули едва тлеющую свечу.
– А приборчик-то, похоже, сдулся, – предположил Резец. – Приборчик-то едва живой…
– Какой у него принцип действия? – куб притягивал мой взгляд.
– Это «кондер», умник, – фыркнул Резак. – По названию мог бы и сам догадаться!
– Ближе к теме, дружище, – я заметил, что сосны, растущие у пригорка, сплошь сухие, без коры даже.
Милена меня поддержала:
– Мальчик, не выдрючивайся. Просто расскажи, что знаешь.
«Африканец» кивнул.
– Только ради вас, миледи… В обычном состоянии «кондер» постепенно убивает все живое вокруг себя в радиусе… ну, это зависит от конкретного «кондера». Но если его активировать – это можно сделать лишь раз, после чего прибор теряет свои свойства, – он резко высвободит все накопленную энергию. Радиус поражения зависит…
– От конкретного «кондера», – закончил я за него и задумался вслух: – Значит, прибор этот вроде мины, но покруче. Сбросить, к примеру, с самолета на поле пшеницы – и все, нет поля, а потом, если кто зацепит его, он еще и рванет так, что мало не покажется.
Резак пожал плечами. Такие выводы были слишком сложны для него.
И потому дальнейшие свои соображения я оставил при себе. Наверняка «кондер» разработали вовсе не для массового поражения живой силы противника. Если его незаметно установить в кабинете непослушного политика, вскоре дядечка начнет хиреть-болеть, а опосля и вовсе окочурится. И обнаружь даже сыскари убийственный куб, стоит лишь коснуться его, случится ба-а-альшая неприятность…