Чтение онлайн

Все молчали.

– Да, решение Ялтинской конференции о Польше до сих пор не выполнено. Это правда, - продолжал Сталин.
– О чем мы договорились в Ялте? У нас, политиков, должна быть хорошая память. Но иногда она нам все-таки изменяет. Тогда нашу память надо... освежать. В Ялте мы договорились о том, что Польша получит существенное приращение территории на севере и на западе.

– Но о размере этих приращений было условлено проконсультироваться с новым польским правительством, - заметил Гарриман.

– Вот!
– удовлетворенно произнес Сталин, - У господина Гарримана, я вижу, хорошая память. "С новым польским правительством", - раздельно повторил он, не спуская глаз с Гарримана.
– Но где оно, это "новое польское правительство"?
– Сталин даже посмотрел по сторонам, словно желая убедиться, что такого правительства и в самом деле нет.
– Есть Временное правительство Польши, с которым мы, Советский Союз, поддерживаем дипломатические отношения. Никакого другого правительства нет.

– Мы движемся по заколдованному кругу, господин Сталин, - нетерпеливо заговорил Гарриман.
– В Ялте было решено создать такое правительство, которое имело бы более широкую базу, чем это было возможно раньше, до освобождения западной части Польши. Поэтому вы, главы государств, условились, что нынешнее Временное правительство Польши будет реорганизовано на более широкой демократической основе, с включением в него и лондонских поляков. Но в Соединенных Штатах Америки создалось сейчас впечатление, что Советский Союз отступает от согласованного решения. Правительство так и не реорганизовано.

– Советский Союз никогда не отступает от согласованных решений, господин Гарриман, - назидательным тоном произнес Сталин.
– Не отступал, не отступает и не отступит никогда. Наши союзники - вот они порой действительно отступали. Однако мы старались смотреть на это... снисходительно.

– Но проблема Польши сводится сейчас к реорганизации правительства. Новое правительство Польши не может быть создано без прямого содействия Советского Союза. Ведь территорию Польши занимают ваши войска! воскликнул Гопкинс.

– Вы ошибаетесь, господин Гопкинс, - отрицательно покачав головой, сказал Сталин.
– Проблема Польши, как выяснилось, в другом.

– В чем же?
– почти одновременно спросили Гопкинс и Гарриман.

Глаза Сталина неожиданно сощурились, на губах заиграла злая улыбка, открывая подпалины усов и пожелтевшие от постоянного курения зубы.

– В том, - медленно проговорил он, - что Советский Союз хочет иметь своим соседом дружественную Польшу, а господин Черчилль и его лондонские поляки желают воскресить на наших границах систему санитарного кордона.

– Но ни у правительства, ни у президента Соединенных Штатов такого намерения нет!
– быстро сказал Гопкинс.

– Господин Гопкинс, конечно, лучше знает намерения Соединенных Штатов. Что же касается меня, то, говоря о санитарном кордоне, я прежде всего имел в виду Англию. Английские консерваторы не желают дружественной Советскому Союзу Польши и хотят создать там правительство, соответствующее их намерениям. Но мы на это не согласимся. Уверен, что и поляки тоже.

Сталин говорил сухо и отчужденно. А ведь еще совсем недавно он был добродушен, подчеркнуто вежлив, даже мягок...

Гопкинс хорошо знал, что, сказав "нет", Сталин уже не отступит ни на шаг.

С внезапной тоской Гопкинс подумал, что напрасно приехал сюда, напрасно, вопреки врачам, встал с постели, напрасно пересек океан и напрасно сидит теперь в этом кремлевском кабинете.

Размышляя о неминуемо близкой смерти, Гопкинс говорил себе, что прожил жизнь не зря. Добившись, чтобы России была оказана помощь, он не подвел ни свою страну, ни столь любимого им президента. Он не обманул и этого порой загадочного, порой прямолинейно-жесткого не скрывающего своих намерений человека, который сидел сейчас напротив него. Большинство людей в Вашингтоне - в Белом доме и на Капитолийском холме - считали Сталина восточным деспотом, коварным византийцем, чуждым, враждебным всему тому, чем руководствовались в своей жизни американцы. Гопкинс знал, что порой этот человек может быть и жестоким, безжалостным. Однако он всегда поражал Гопкинса своей прямотой и, несомненно, огромной волей.

"Чьи же интересы я защищаю в Москве на этот раз?" - с горечью спрашивал себя Гопкинс. Рузвельта?

Но его уже нет на свете. Трумэна? Но Гопкинс недостаточно хорошо знал этого человека, столь случайно оказавшегося президентом Соединенных Штатов. Черчилля? Его Гопкинс знал хорошо. Перед отъездом Гопкинса в Москву Трумэн показал ему последние письма и телеграммы Черчилля. Дым войны еще заволакивал небо Европы. Рука об руку сражаясь за дело победы, еще гибли люди - русские, американцы и англичане, - а строки, написанные Черчиллем, дышали ненавистью к русским.

...Человеку, которого звали Гарри Гопкинс, оставалось жить не больше года. Он всегда был истинным американцем. Поэтому воспринимал как само собой разумеющийся тот факт, что его страна выходила из войны самой богатой, почти не пострадавшей от военной бури, если не считать жертв, которые унесло и еще продолжало уносить сражение на Дальнем Востоке. Но исход и этой войны - Гопкинс, естественно, знал о секретном ялтинском соглашении - был теперь тоже связан с Советским Союзом. Все это должно было привести и действительно привело Гопкинса к самому важному для него выводу: будущее мира прямо зависит от отношений между его страной и Россией...

Как бы Гопкинс ни старался казаться спокойным, сейчас его раздирали противоречивые чувства. Он вынужден был вести словесный бой со Сталиным из-за Черчилля.

Отдавая должное уму и воле британского лидера, он, как и президент Рузвельт, никогда его не любил.

Дома, в сорок первом году в Кремле и уж конечно совсем недавно в Ялте все казалось Гопкинсу ясным. Сейчас же он находился в смятении. В польском вопросе Сталин был, конечно, прав, но в то же время в ушах Гопкинса звучали панические предупреждения Черчилля о "закате Европы", если она станет "красной".