Чтение онлайн

– Это зависит от бога и...
– Гопкинс запнулся.
– Существуют вопросы, продолжал он уже иным, официальным тоном, как бы давая понять, что переходит к исполнению возложенной на него миссии, - которые я и посол Гарриман хотели бы обсудить с вами, господин Сталин, и с господином Молотовым. Прежде чем к ним перейти, мне хотелось бы начать с самого главного. Речь идет об основных, фундаментальных отношениях между Советским Союзом и моей страной.

– Разве в этих фундаментальных отношениях произошли какие-либо перемены?
– спросил Сталин, подчеркивая слово "фундаментальных".

– Разрешите мне высказать все по порядку, - как бы давая Сталину понять, что просит не перебивать себя, быстро сказал Гопкинс.
– Вы знаете, что еще совсем недавно, скажем два месяца назад, американский народ проявлял огромную симпатию к Советскому Союзу и полностью поддерживал хорошо известную вам политику президента Рузвельта. Разумеется, всегда находились взякие Херсты и Маккормики, которые были против нашего сотрудничества с Россией и всячески старались помешать Рузвельту.

Но народ их не поддержал. Иначе он не избирал бы Рузвельта четыре раза подряд. Большинство американцев верило, что, несмотря на огромное различие между нашими странами - политическое и идеологическое, - мы можем сотрудничать и после войны.

Гопкинс на мгновение замолчал, думая, что Сталин, может быть, захочет прокомментировать его слова.

Но Сталин слушал его молча. Вынув из кармана трубку, он положил ее на стол возле себя.

– Однако сейчас, - продолжал Гопкинс, - возникла опасность, что общественное мнение Соединенных Штатов может измениться. В чем-то оно уже изменилось.

– Значит, после смерти президента "всякие Херсты и Маккормики" стали брать верх?
– не с иронией, а скорее с участием спросил Сталин.

– Я не хотел бы упрощать дело, - с упреком возразил Гопкинс.
– Причин, меняющих настроение американцев, несколько, но сейчас я констатирую лишь сам факт. Президент Трумэн, посылая меня в Москву, выразил обеспокоенность нынешней ситуацией.

– Президент Трумэн хотел бы внести коррективы в политику Рузвельта? настороженно спросил Молотов.

– О нет, - поспешно ответил Гопкинс.
– Он хочет продолжать политику Рузвельта. Но тем не менее ситуация кажется мне серьезной. Я слишком болен, чтобы предпринять такое путешествие без серьезных причин...

Сталин сочувственно наклонил голову. Из сообщения Громыко он знал, что Гопкинс действительно болен. Кроме того, ему было известно, что после прихода Трумэна к власти этот человек фактически находится не у дел. Не Гопкинсу, а Бирнсу - новой звезде, восходящей на американском дипломатическом небосводе, - поверяет новый президент свои мысли и намерения. Но для поездки в Москву Трумэн все же выбрал именно Гопкинса. Почему?

Чтобы продемонстрировать преемственность своей политики? Или, наоборот, чтобы замаскировать перемены?

Об этом сейчас думал Сталин, хотя лицо его оставалось внимательным и бесстрастным.

Как бы отвечая на его раздумья, Гопкинс сказал:

– Я приехал сюда не только потому, что считаю положение серьезным, но главным образом потому, что верю в возможность приостановить нынешнюю тенденцию и найти базу для движения вперед.

Не прикасаясь к лежавшей перед ним трубке, Сталин взял из открытой зеленой коробки папиросу и закурил. Он делал это подчеркнуто медленно, как бы давая возможность Гопкинсу высказаться до конца.

Но Гопкинс молчал.

– Каковы же конкретные причины изменения того, что господни Гопкинс назвал общественным мнением Соединенных Штатов?
– слегка наклоняясь вперед и переводя взгляд с Гопшшса на Гарримана, спросил Сталин.

– Точные причины не так-то просто назвать, - ответил Гопкинс.
– Я пока что хотел лишь подчеркнуть, что без поддержки общественного мнения, без поддержки бывших сторонников Рузвельта президенту Трумэну будет очень трудно продолжать прежнюю политику по отношению к Советскому Союзу. В нашей стране общественное мнение играет особую роль...

– Может быть, господин Гопкинс хочет сказать, что "всякие Херсты и Маккормики" теперь признаются в Соединенных Штатах подлинными выразителями общественного мнения?
– продолжал Сталин, кладя дымящуюся папиросу на край хрустальной пепельницы.
– Господин Гопкиыс сказал, что "пока что" хочет сослаться на общественное мнение как на одну из общих причин. Будем считать, что он это сделал. Может, теперь он перейдет к причинам более конкретным?

Гопкинс почувствовал, что атмосфера постепенно сгущается. Ссылкой на такой объективный фактор, как общественное мнение, он хотел дать Сталину понять, что ни президент Трумэн, ни он, Гопкинс, здесь ни при чем... Но, судя по всему, Сталин воспринял это как простую риторику.

– Хорошо, - с отчаянной решимостью начал Гонкино, - перейдем к конкретным причинам. Прежде всего это вопрос о Польше.

– Ах, так, - кивая головой, насмешливо произнес Сталин.
– Кстати, сколько километров от самой крайней западной границы Польши до любого из побережий Соединенных Штатов? Тысяч шесть? Или больше?

– Я понимаю вашу иронию, маршал, - сказал Гопкинс, - но есть вопросы, в которых расстояния играют не главную роль.

– Проблема Польши относится именно к таким вопросам?

– Если говорить об Америке, да.

– А если говорить о Советском Союзе, то нет, - жестко сказал Сталин. Для нас, живущих рядом с Польшей, расстояния играют очень важную роль.

Сделав небольшую паузу, он заговорил ровным и спокойным .тоном, обращаясь не только к Гопкинсу, но и к остальным американцам:

– Молотов рассказал мне о своей беседе с президентом. Насколько я понял, президент недоволен тем, что ялтинское решение не выполняется. Так?
– спросил он, обернувшись к Молотову.