Питерский битник
Шрифт:
Хотя, для меня это не фактор — как–то на Петроградке помойное ведро, совмещая с покупкой хлебо–булочных изделий, в тапочках, три дня выносил. Но я честно из Таллина отзвонился, сказав, что «чёрного» нет, и выложил полтора десятка других наименований! А кроссовки мне по дороге купили, плюс ведро, заныканное во дворе, никто так и не стырил!
И народ там весёлый! Так как нам всем уже в районе «сороковника», то, обучаясь в своё время со всеми местными гопниками в одной школе, носил им передачки, по причине их предпосадки по очередной «хулиганке» в «предвариловку», то собирали «поросят» уже на зону.
Шли годы. Теперь отправляются посылки их детям, закрытым по малолетке на Лебедева…. Круг замкнулся…
ЛЮДИ
Всяк человек — Вселенная, кем бы он ни был, а вот пустит он тебя туда или нет, да захочешь ли ты туда заглядывать, проблема обоюдная: ты ему до поры так же по барабану!
Ищите Солнца в Небе, пока глаза не ослепнут, а, ведь его отражения и на земле хватает! Люди, и, причём разные, и каждый, порой, носитель какого–то одного нехватающего именно тебе Слова!
Это как открываешь хорошо знакомую книжку и случайно находишь то, чего раньше в ней не видел, потом открываешь её снова — и находишь ещё и ещё.
И слова приобретают уже иное значение, и откладывать её подальше за другие — рука не поднимается.
Мы — тоже те же люди, и дело не в них, а в нас. Общей культуры не было, а было общее АНТИИНФЕРНО (внутреннее подсознательное сопротивление, которое я и называю недеструктивным пофигизмом), что и могло объединять людей, в глазах которых читалось своё, пусть слегка искажённое отображение!
Антураж присущ всему, и подводные камни тоже, но ни он, ни они не являются правдой: она в том, что ты задумавшись, просто шёл в Сайгон, сам не осознавая этого, и или проходил, или оставался: кто–то за первым столиком, а кто–то намного дальше.
Как–то пошли мы с Максом Купчевским вызволять в очередной раз Сашку Салата на Каляева, 15, где нам был вручён наголо бритый Сашка со справкой: «Выдан бомж. 1 шт.»
Жаль, в бытии затерялась!
Кстати, кто Прокопа Минского видел последний раз? Меня с ним тот же Штирлиц в 80-е познакомил. Замечательный крымско–татарский еврей белорусского происхождения (бывают и такие парадоксы!). Помнится, поехали мы с ним тогда в Московию, «Караван Мира», что ли, досматривать? Стоянка у них была ещё в Парке Горького в натовских палатках.
Ужрались до такой там степени, что ночью пошли к Мавзолею с бэйджиками, аки форины, мумию отсматривать.
Ё-моё! Сотни раз в Москве был, а этого леща полукопчёного лицезреть так чести и не удостоился! Стоим мы с Прокопом на Красной Площади, в Мавзолей нас не пускают по определению и режиму работы (зато сортир на ней был открыт, хоть туда сходили. Мать моя! Это не сортир был, а филиал Колонного зала Дворца Советов или, там, Съездов — я в этой херомундии никогда не разбирался! Эскадрон гусар вместе с лошадьми мог бы разместиться!), плюём на это дело и разворачиваемся.
Выходим через спуск к речке, присаживаемся на парапет перекурить, и тут Прокоп выдаёт:
— Представляешь! Вот мы здесь сидим с тобой в праздном настроении, догоняемся потихоньку на этом историческом месте, а, ведь несколько сотен веков тому наши пра–пра–прадеды у стен этой крепости кровь проливали!
На что я, отхлебнув ещё, слегка уточнил: — А с какой стороны?…
И в тихом задумчивом молчании стали перемещаться в сторону Ленинградского вокзала…
Лёша Охтинский и Женя Джексон.
Сакко и Ванцетти, Гржимилек и Вахмурка, Болек и Лёлек…
С той поры, как я потерял их из виду, они были также неразлучны, плюс на определённой стадии запоя стали похожи, как два ботинка: пара одна, только каждый со своим заворотом.
Однако, по порядку.
Фамилия Охтинского — Бобров, и представляясь незнакомым дамам, он всегда говорил:
— Меня зовут Лёша, Бобров! А так как я ещё и немножечко рисую, то мои друзья зовут меня: Бобров — Водкин!
Какой он был художник (ещё раз извиняюсь за прошедшее время, просто туда переношусь) — это отдельная история, но степень его обязательности была линейно пропорциональна уровню его раздолбайства. В конце 80-х или начале 90-х получили мы с женой заказ из Норвегии на роспись всяческих изделий: матрёшек, брошек, и прочего. Сгоняв в Москву в Измайлово за заготовками, стали подряжать всех знакомых художников, дабы управиться в срок и дать тем заработать.
Вспомнили о Лёшке и вручили ему шкатулки…Основная его особенность была в том, что сердиться на него было абсолютно невозможно, по крайней мере, долго. Шкатулки он не принёс ни в срок, ни через неделю, никогда. А где–то через пару месяцев встретился нам в пивбаре на «Жуках» с такими невинными и страждущими глазами, что, простив всё, пришлось похмелять его, родимого. Ну жил он так!
А жил он на Охте, кажется, в трёхкомнатной квартире, где и напивался до полного отторжения остальным пространством и окружением (кстати, говорили, там и окончила свои дни Таня Каменская).
Как–то, лёжа вповалку у него на диване, на приходе, на вынужденных подсознательных стремаках, открываем глаза и видим хозяина квартиры, словившего не одну стайку белочек, с топором в руках. Не имея сил пошевелиться, кто–то, или Тони, или Аргентина, произносит:
— Уйди, Раскольников к своей старушке! — и мы захрапели дальше. Выжили. Привычка.
Что у Охтинского, что у Джексона бывали периоды ремиссии, когда они не пили почти ничего и выглядели относительно цивильно.
Лёшка стирал свой светлый плащ и свитер, Женька — рубашку и гладил брюки, доставал свои очки в золотой оправе, оба чистили ботинки и приезжали к Сайгу, Гастриту или Огрызку.
Но сил на благопристойность хватало ненадолго. Где–то через месяц (или раньше!) они уже были прежними. Джексон летом вообще босиком ходить предпочитал, считая, что «так ноги лучше дышат, да и с носками проще», а Лёшкин плащ расцветкой начинал смахивать на скатерть после двухнедельного загула.