Пират
Шрифт:
— Неплохо!
Намазав зельем руки и щиколотки, искусанное лицо, Олег ощутил маленькое облегчение.
— Очень даже неплохо! Спасибо тебе, Ташкаль. Спас!
Апач довольно осклабился и тут же построжел.
— Моя видеть плохих индейцев, — сказал он серьёзным тоном, — они крутиться рядом.
— Неуловимые мстители, — усмехнулся Сухов. Краснокожий покачал головой, поняв капитана по-своему.
— Моя видеть не мескито, — молвил он. — В лесу ходить майя. Мескито — охотники, майя — воины. Ташкаль знать: моя быть пленником у майя и бежать. Майя иметь… отсюда дальше на запад свой последний царство Ковох, оно вокруг озера Петен-Ица. [22]
22
Этот последний оплот майя (города Тайясаль (Та-Ица), Сакпетен и Эйшекиль) был завоёван испанцами лишь в 1697 году. Тогда же всё его население совершило коллективное самоубийство — утопилось в озере.
— Усилим бдительность, — кивнул Олег, — упрочим обороноспособность.
Краснокожий помялся.
— Моя думать… — проговорил он неуверенно.
— Говори, Ташкаль.
— Моя думать, майя объявить войну всем испанцам и… тебе, капитан.
— Мне? — удивился Сухов. — А при чём тут я?
— Моя не знать, капитан, только тот балам, которого ты убить на Тортуге, был из майя. Моя видеть его раньше.
— Вот оно что… Хм. И что плохого я сделал майя?
— Моя не знать…
Олег обшарил глазами чащу, задумчиво потирая небритую щёку.
— Что, — послышался писклявый голос, — воркуете?
Джеронимо Перон стоял в пяти шагах от Сухова и довольно ухмылялся.
— Удивляюсь я тебе, Драй, — хмыкнул он. — Не мог уже для своих утех бледнолицего выбрать? Вон хотя бы Мейсонье! Смазливый вьюнош. А ты — с туземцем!
Олег сделал знак Ташкалю: не вмешивайся.
— Ты что, квадратная задница, ревнуешь? — тонко улыбнулся Сухов.
Перон побагровел, а Олег отвлёкся — и слегка насторожился.
Нет, флибустьер его пугал не особо, но что-то странное происходило в самом лесу. Майя? Да нет…
Мимо, шарясь по траве, пробежали кошмарные сколопендры, за ними торопливо ковыляли пауки и ещё какая-то многоногая нечисть.
Пожар, что ли? Да какой мог быть пожар в лесу, сочившемся от влаги?
А вот и пекари прошмыгнул, и мохнатый кинкажу. Вывод мог быть только один.
Олег встретился взглядом с индейцем, и тот, собранный, хоть и побледневший, утвердительно кивнул. Видимо, пришёл к той же мысли.
— Пахнуть, — вымолвил краснокожий.
Сухов втянул в себя воздух — тот наполнился диковинным ароматом мускуса. Это был резкий запах испарений муравьиной кислоты.
Вскоре в затихшей сельве послышался тишайший, но отвратительный шум — словно ветер перебирал сухие листья.
Только Перон ничего не замечал — нетерпеливо поглаживая рукоять палаша, он наслаждался испугом убийцы брата.
Первым желанием Олега было бежать отсюда, отступить как можно скорее, но было и другое хотение — отомстить наглецу Джеронимо, наказать так, чтоб неповадно было даже смотреть в его сторону.
— Они близко! — выдохнул Ташкаль.
— Знаю, — процедил Сухов.
— Ну? — рявкнул Джеронимо и с презрением сплюнул в траву жёлтую струю табачной жвачки. — Струсил?
— Да как тебе сказать… — медленно заговорил Олег, шаря глазами по кустам гибискуса и бегонии. Вот они!
Красно-бурые муравьи-кочевники полезли из зарослей плотным шевелящимся ковром, живым потоком футов в семьдесят поперечником.
Вооружённые кривыми жвалами-мандибулами, они шли, наступали, валили со скоростью человека, бегущего трусцой. Бесстрастно и бесстрашно, гоня перед собой любых хищников, орда насекомых текла слепо и неотвратимо, как вулканическая лава.
Перон, обуреваемый злобным торжеством, чуток промедлил, не упредил угрозу — и тысячи Муравьёв с ходу набросились на него.
Не испытывая ничего, даже ярости, насекомые деловито уничтожали врага, кусая, жаля, поедая поедом, проникая под одежду, во все щёлочки.
Джеронимо заорал, завертелся на месте, стряхивая с себя мурашей, размахивая зачем-то бесполезным палашом, но мелкие бестии брали числом, живой, кусучей волной поглощая пирата.
Мгновение — и того накрыло с головой, погребая вонючее тело под толстым слоем копошащихся насекомых.
Перон сделал пару шагов, подгибая колени, взмахивая руками, и упал. Крики его смолкли, сменившись противным шорохом миллионов хитиновых лапок, и на Олега повеяло удушающими парами муравьиной кислоты, да так, что слёзы брызнули, а горло драло, будто наждаком.
— Бегом отсюда! — заорал Сухов.
Ташкаля уговаривать не пришлось, он и так стоял в позе «На старт… Внимание…»
Вдвоём они одолели поляну и ворвались в становище с криками:
— Спасайтесь! Муравьи идут!
Люди опытные тут же подпрыгнули как ужаленные, похватали оружие да прочие причиндалы морского разбойника и дунули прочь.
Те, кто смутно представлял себе опасность, ворчали, но стоило добраться до них первым муравьям-солдатам, как их движения сразу обрели быстроту.
— Не к морю! — надрывался Олег. — Муравьи идут туда же и нагонят нас! На север! На север!
Обходя по дуге муравьиный прилив, пираты устремились прочь от ползучего ужаса сельвы.
Как бы не час они ожесточённо врубались в заросли, пытаясь уйти как можно дальше, и их усилия оправдались.
А ещё час спустя передовой отряд выбрался на узкую, но хоженую тропу. С обеих сторон над путниками нависала густая листва красного имбиря и генекена, подлеска, каким-то образом выживавшего под мощными кронами капоковых деревьев.
Непередаваемое счастье — просто идти, переступая через корни, накалывая палашом очередную змею и отбрасывая её в сторону.
И никакой рубки!
Бивак разбили на возвышенности, в редкой роще хлопковых деревьев, где ветер с близкого моря сдувал москитов. Избавиться от кровопийц вовсе не удалось, зато они уже не брали, как прежде, неисчислимым количеством.
Когда стемнело, колья были вбиты и гамаки натянуты, навесы в виде шалашей без стен выставлены, а костры разожжены.
Правда, пировать особо не выходило — зажарили пекари, смахивавшую на маленькую мохнатую свинку, и пару обезьян. Закусили подгнившими фруктами. Скудная трапеза, но хоть такая…