Пират
Шрифт:
— Вер-рна-а! — поднялся крик.
Тут встал Пьер Пикардиец.
— К северу отсюда стоит Пуэрто-Кавальос, — сказал он тихо. — Городишко так себе, но туда, случай от случая, заходят корабли. И стоят склады с товаром. Вот туда и наведаемся!
— Вер-рна-а!
— Только не морем, — воспротивился Олонэ. — Двинем берегом, заодно и еду добудем — деревень по пути много!
На том и порешили.
Под вечер оголодавшие пираты объелись и утихли.
Разбрелись, валясь на песок, или кучковались у костров, взрывами хохота сопровождая немудреные побасенки.
Корабли, стоявшие на рейде, эффектно выделялись на фоне моря и неба.
Скромно поужинав (в меню были печёный попугай и тушёная маниока), Сухов неспешно прогуливался по берегу, размышляя о тщете всего сущего и прочих занимательных вещах.
Смысла в том, чтобы находиться при Олонэ, оставалось всё меньше — разнузданная толпа беспредельщиков, собранная воедино «генералом пиратов», не годилась для завоеваний.
Это было стадо опасных животных, готовых, если что пойдёт не так, растерзать и самого вожака.
Конечно, среди подобного сброда встречались настоящие воины, грабившие с верой в свою правоту — «что с бою взято, то свято!» — но большинство представляли собой обычных головорезов, у которых давно были вытравлены такие понятия, как честь и совесть.
И что в их «сплочённых рядах» делать капитану Драю?
А куда ещё капитану Драю деваться? Как отдавать долги губернатору Тортуги? Самому выходить на поиски «богатеньких буратинок» с Испанского Мэйна?
Так ведь силёнок не хватит, чтоб галиоту на галеон бросаться! Придётся потерпеть неприятное соседство…
Да это ненадолго, скоро эскадра Олонца сама станет трещать и разваливаться, кое-кто из капитанов уйдёт в «автономное плавание», вот тогда настанет и их черёд…
— Эй! — окликнул Олега высокий, тощий пират. В своей широкополой шляпе он походил на гриб-поганку. — А я тебя не видел в бою!
— И я тебя тоже, — парировал Сухов.
— Чего-о? Да я первый ворвался в деревню краснокожих!
— А-а… — затянул Олег. — Вот что ты зовёшь боем… Героическое сражение с немощными стариками и безоружными женщинами… Да, славная была битва! А помнишь, как ты храбро дрался с той старухой? Ну у которой воровал кур?
Длинный остолбенел. Его лицо налилось нездоровым багрецом, дыхание стало прерывистым, грязные пальцы сжимались и разжимались.
— Т-ты… — еле выдавил он. — Конец тебе!
Олег невесело рассмеялся, и длинный пират схватился за палаш. Яростно (а как же ещё?) набросившись на Сухова, он не добился желаемого — обидчик, не переставая посмеиваться, отшагивал, уходил от ударов, отводил клинком выпады.
Отступив до кромки прибоя, Олег остановился и дал бой. Ну как — бой? Лёгкий финт и молниеносный удар. И всё.
Длинный как-то сразу посерел, его свободная рука елозила по груди, словно ища, куда же воткнулась сабля противника, но так и не успела найти.
Молодчик рухнул на колени и повалился. Готов.
Сухов тщательно вытер лезвие палаша о порядком засаленные одежды длинного, после чего вернул оружие в ножны.
Пираты, сидевшие вокруг ближайшего костра, внимательно следили за ним. Потом один из них, коренастый, широкоплечий, с квадратным лицом, облизал жирные пальцы, вытер их о рубаху и встал.
— Ты убил моего брата, — сообщил он неожиданно тонким и писклявым голосом.
— Соболезную, — хладнокровно сказал Олег.
Коренастый кивнул.
— Меня зовут Джеронимо Перон, — проговорил он с непонятной гордостью, — и я отомщу тебе за родню.
— Тоже убьёшь меня? — с интересом спросил Сухов. — Как он?
Джеронимо с усмешечкой покачал головою.
— Э, нет… Карло был глуп, а я буду умнее. Я подожду.
— А-а… Ну жди-жди.
Повернувшись к сидевшим у костра спиной, Олег пошагал к своим — буканьеры держали мушкеты в руках, готовые прикрыть своего капитана.
— Переночуем на галиоте, — сказал Сухов, — а с утра в путь! Ташкаль, ты и твои краснокожие братья пойдёте со мной. Голова, вашей троицы это тоже касается! Остальные поведут корабль, отсюда — и на север. Встретимся в Пуэрто-Кавальос!
Глава шестая
в которой Олег испытывает все радости прогулок по сельве
Вице-королевство Перу, аудиенсия Панама.
Городишко с названием Панама выстроили на берегу Южного моря, в семидесяти милях от Номбре-де-Диос, что у моря Северного, каковое всякие еретики-лютеране прозывали Карибским.
Панама была заложена так, что улицы её тянулись с востока на запад, а посему солнце устраивало жителям пекло, не утешая благодатной тенью.
С городом граничила мелкая полулагуна-полутопь, насылающая испарения, и протекала река. В общем, место было нездоровое.
Испанцы, те, что побогаче, старались не показываться в Панаме, проводя свои дни в имениях-эстансиях и усадьбах-грантариях, где они разводили скот и растили плоды земли.
И городом, и всеми землями на перешейке между морями мудро и толково правил президент королевской аудиенсии Панама дон Августин де Бракамонте.
По крайней мере сам он был в этом совершенно уверен.
В Панаме не было ни ткачей, ни кузнецов, город не мог похвалиться своими мастерами или художниками, и всё же богатство и достаток тут были на каждом шагу.
Конкистадоры-основатели давным-давно померли, в Панаме хозяйничали купцы да торговцы, но в чём же они находили источник своего преуспеяния и благоденствия?
А место было такое — не только погибельное для здоровья, но и золотое! В обоих смыслах.
Именно сюда, к причалам панамским, приставали корабли из Кальяо, тяжело гружённые перуанским золотом и серебром. Несколько раз в год этот ценный груз навьючивали на мулов, и длиннущий, самый охраняемый караван в мире отправлялся в путь по Эль-Камино-Реаль — Королевской дороге.