Чтение онлайн

– Вот сволота, что вытворяет, – одобрительно усмехнулся он. – Оголодал за зиму…

Потом понаблюдал за Нюркой, убирающей в доме, и крикнул:

– Петро опять пришел под утро?

Та, не оборачиваясь, что-то буркнула в ответ.

– Сволота-а-а! Ни по хозяйству чего сделать, ни копейку где заработать, а по девкам – лихой казак!

Жена распрямилась и обернулась:

– Дык есть в кого! Сам-то после зимы никак отойти не можешь. Аж опух! Глянь, со дня на день лещ холодный в Азов покатится, а у тебя еще и кайка не смолена, сеть с осени как бросил…

– Цыть, сволота! Моду взяла брехать…

– Только и можешь, что сволочить всех, – нехотя огрызнулась хозяйка. – Делом займись!

Дел у Степана Васильевича и впрямь было невпроворот. И крыша куреня прохудилась, и плетень наклонился, и порожек подгнил… Лодку надо в порядок привести, сеть починить да начинать лов… Да Архип все зовет в красную самоохрану записываться… Но делать ничего не хотелось. К тому же, когда забот много, попробуй реши, с какой начинать.

«Сначала с Петром разобраться, потом… Потом видно будет!» – решил Дорохов, почесывая грудь под накинутой душегрейкой.

За обедом, не глядя на сына, он заговорил, будто обращаясь к жене:

– Так что, пойдет он в Ростов, в леарное училище учиться.

– В какое? – переспросил Петр, широко улыбаясь. – Может, в реальное?

– Вот в него и пойдешь! – сказал Степан. И, помолчав, добавил: – Советы, видать, всурьез пришли. А раз так, надо учиться жить по-новому. Приспосабливаться. Вон, Игнат свою Милку в городе где-то пристроил, так давеча приехала в пальте, в шарфу, в туфлях. Игнат говорит, деньгу привезла, довольна. Учиться идет. И твой обалдуй пусть едет. И никаких споров, как сказал, так и будет! – повысил голос Степан Васильевич.

К удивлению, ему никто не стал возражать. Жена только тяжело вздохнула, а Петр спросил:

– Когда ехать-то?

– Завтрева и поедешь!.. Я с Николаем уж когда договорился. Поперву у него поживешь, а там сымешь угол и… А сегодня с Милкой повидайся, узнай, где там что находится. Она девка шустрая…

На следующее утро Степан Васильевич спозаранку запряг старую Сволоту, кинул под солому свой старый фанерный чемодан – в подарок сыну, и вошел в курень. Нюрка, Петр и маленькая Светка чинно сидели за столом и смотрели на него выжидающе. Хозяин степенно подошел к образам, трижды перекрестился, сунул руку за Николая-угодника и извлек небольшую металлическую коробочку из-под конфет. Открыв ее, долго что-то пересчитывал, беззвучно шевеля губами. Потом достал несколько купюр и сказал:

– Мы тут с матерью тебе на первое время немного дадим… Но считай копейку!.. Приедешь, сначала к дядьке Кольке, несколько дней поживешь. Ты хоть помнишь, где его дом?.. Потом иди учиться. Не возьмут, поступай на работу. Чай, семнадцать лет, не мальчик. Я в твои годы… На!

На стол упали смятые бумажки. Степан Васильевич как-то засмущался и, видно от этого, громко и грубовато продолжил:

– Не подумай, что гоню. В жизнь выпускаю.

Помолчал и добавил:

– Ростов недалече. В воскресенье можешь пожаловать. А в будни сам крутись. Все! Поехали!

– Посидеть на дорожку, – тихо запричитала Нюрка.

– Будя, насиделись! Ехать надо…

Через час неторопливой езды по тряскому проселку запыхавшаяся Сволота остановилась. Дальше шла хорошо укатанная дорога, и виднелись домишки ростовской окраины. Петр легко спрыгнул с телеги, вытащил чемоданчик:

– Ну, так я пошел?..

– Погодь!

Степан Васильевич вынул из-за пазухи тряпицу.

– Вот колечко тут есть хитрое… Тот капитан дал, особист. Ну, ты помнишь… Из-за энтого камушка на моих глазах человека застрелили. Был такой бандит – Челюсть. Он этого капитана ограбить хотел, а его дружок и шмальнул из револьверта прямо в сердце. Болтали, что вещь дорогущая… Из-за ерунды, сам понимаешь, стреляться не будут! Но ты подойди к еврею, оцени. Продавать не спеши, настоящую цену выясни.

– Слышь, батя, дело прошлое, а чего ты тогда к Архипу побег? – неожиданно спросил Петр. – Ты ж никогда никого не выдавал. А тут пришли люди знакомые, хорошо заплатили… За что ты их?

Степан Васильевич опустил голову.

– А бес его знает! Мать тыркала под руку, уськала, как кобеля цепного… Да и кольцо это какое-то смурное. Через него все. Как в спину толкало, ноги сами пошли. А зачем…

Степан Васильевич пожал плечами.

– Какая мне с того выгода? Да никакой! Они и оружие себе забрали, и одежду. Только планшетка охфицерская осталась с какими-то бумажками. Я ее под стрехой спрятал, да что с тех бумаг толку? А грех взял на душу, большой грех: одного охфицерика замучили, второй сам замерз, в балке нашли…

Он тяжело вздохнул.

– Я потом жалел, да прошлого не вернешь. А кольцо неправильное: заметил я – полезу с ним за образа: деньги спрятать, а оно как огнем разгорается, приходится снимать да палец в холодную воду опускать… Нехорошее колечко, страшное, зло в нем нечеловеческое. Не надевай лучше, поопасся… Ну, давай, иди!

В Ростове Петр бывал часто. Весной да осенью рыбу и икру возил к дядьке Кольке, тот торговал на рынке, летом все тому же Николаю Васильевичу доставляли огурцы, помидоры, картофель, арбузы… Большой город подъедал все подчистую. С того Дороховы и жили. Изредка, правда, в Новочеркасск, к Игнату Васильевичу, старшему брату отца, рыбу возили, тот хорошо платил, но далеко Сволоту гонять…

Петр в Ростов ездить любил, однако жить там не хотел: шумно, суетно, непривычно как-то. Чувствовал он себя здесь неуверенно: люди другие – и говорят не так, и одеваются по-другому… Зато девчат много, вечером жизнь бьет ключом: фонари горят, извозчики по улицам рассекают, в ресторанах гульба и веселье… Не то что в станице, где с темнотой все ложатся спать.

В общем, Петр испытывал противоречивые чувства, но все же в город его тянуло, особенно в последнее время, после того, как многие товарищи перебрались сюда и гужеваться в Гниловской стало не с кем. Подросток чувствовал, что рано или поздно, а жизнь заставит стать горожанином. И вот момент наступил.

Он направился на центральный рынок, где у дядьки Кольки в рыбном ряду была своя длинная полка, обитая жестью. Здесь шумела, кипела, закручивалась водоворотами людская толпа: пересекались встречные потоки, покупатели штурмовали прилавки, жилистые грузчики с криками: «Поберегись!» носили мешки, ящики и коробки, многозначительно переговаривались по-хозяйски уверенные перекупщики, нагло шустрили востроглазые карманники…

Петр Дорохов чувствовал себя спокойно и уверенно в этом столпотворении. Его толкали, и он толкался. Иногда без нужды, а так, чтоб почувствовали его силу, его присутствие в городе.