Чтение онлайн

С самого начала была путаница относительно его намерений. Его американские контакты были убеждены после его отъезда в Москву, что он не готов физически к побегу. Носенко позже отрицал это: "На этих встречах в 1962 году я не говорил, когда я совершу побег. Я оставил этот вопрос открытым. Я только сказал, что надеюсь встретиться с ними в Женеве на следующий год, когда возобновятся переговоры по разоружению. Я запретил всякие контакты в Москве, потому что хорошо знал о высокой технике наружного наблюдения".

Носенко, как и Голицын, никогда не писал о своей жизни. Но трудно судить о перебежчике, как человеке, не зная его прошлого и окружения. Юрий Иванович Носенко родился в 1927 году в Николаеве. Дед его и отец были рабочими на судостроительном заводе, отец окончил вечерний институт и стал инженером. Мать его была дочерью городского архитектора и, стало быть, принадлежала к высоким слоям городского общества. Это была культурная женщина, оказывавшая влияние на отца и на сына. Отец неуклонно продвигался по служебной лестнице. В 1934 году семья переехала в Ленинград, а в 1939-ом - в Москву. Отец дошел до министра морского флота, умер в 1956 году и похоронен в кремлевской стене. Его именем назвали николаевский судостроительный завод. Спустя восемь лет, то есть после побега сына, завод переименовали.

Отец направлял сына по морской стезе, но под влиянием своей культурной матери он решил стать дипломатом. Благодаря положению отца он без труда поступил в элитный Московский государственный институт международных отношений и по окончании попал в ГРУ, в разведку ВМС. В военно-морской разведке он служил следующие три года.

Знаменательным для был 1953 год. Начать с того, что по возвращении в Москву он в этом году женился. Людмила происходила из высокопоставленной семьи. На встрече Нового 1953 года он познакомился с первым замминистра МГБ генералом Богданом Кубуловым, состоялся разговор о будущей карьере, и вскоре Носенко перешел во Второе главное управление, занимавшееся контрразведкой.

На протяжении последующих десяти лет он ходил зигзагом между Первым отделом этого управления, занимавшемся американцами, и Седьмым, созданным в 1956 году специально для вербовки западных туристов, приезжавших в Советский Союз. 1959 год был, похоже, урожайным для Седьмого отдела. Носенко писал потом: "В 1959 году мы сделали немало вербовок, среди них немало весьма интересных - профессора и учителя". Среди американцев, приехавших осенью того года был и человек, которому суждено было сыграть роковую роль в мировой истории, как и малом мирке Юрия Носенко. Это был Ли Харви Освальд, решивший тогда остаться в Советском Союзе, а после возвращения в Соединенные Штаты ставший убийцей президента Кеннеди.

Прежде чем подойти к роли Носенко в этой драме, проследим, как он постепенно склонялся к бегству на Запад. Согласно его рассказу, этот процесс начался во время его первого визита за границу. Это было в 1957 году, он выехал в Англию с группой спортсменов под фамилией Николаев как сотрудник Министерства культуры СССР. Он испытал впечатление, знакомое и по другим перебежчикам - от изобилия в магазинах и от явно более высокого уровня жизни трудящегося человека. Однажды он разговорился с водителем автобуса, и узнал, что у того свой дом, а не какая-нибудь комната в коммунальной квартире, и что его жене нет необходимости работать, так как его зарплаты хватает.

В 1957 Носенко ещё не готов был уйти, но решил пойти на ни к чему не обязывающий контакт. На приемах часто появлялся некий "мистер Саттон", которого резидентура КГБ считала сотрудником Ми5. Носенко подошел к нему и попросил сводить в типичный лондонский паб. Англичанин с радостью оказал ему эту услугу. Пару часов они пили пиво и болтали. В конце Носенко подарил ему баночку черной икры. Перед отъездом делегации англичанин подарил ему сверток. Носенко надеялся найти там какую-то записку, но нашел только лондонскую пивную кружку. Если "мистер Саттон" и был из контрразведки, то по-каким-то причинам воздержался от послания. С другой стороны, коллеги Носенко могли принять за контрразведчика обычного мистера Саттона.

По словам Носенко, он сделал попытку заинтересовать западные спецслужбы в 1960 году, когда в аэропорту Амстердама по дороге с Кубы он оставил пачку секретных документов с письмом, но никто их не взял. Поэтому для третьего контакта - через два года в Женеве - он выбрал американца из официального дипломатического списка. Но через год он не приехал в Швейцарию, потому что в 1963 году не было переговоров "с его участием", но приехал с делегацией в январе 1964 года и по условленному сигналу встретился с Бэгли. Дела стали развиваться быстро и приобрели для американцев неожиданный оборот. Вэгли свидетельствовал, что уже к концу 1962 года у него появились серьезные сомнения насчет надежности Носенко, и это объясняется информацией, которую давал Голицын и с которой Бэгли познакомился в Вашингтоне. То, что говорил Носенко, расходилось с показаниями Голицына.

Таким образом, в 1964 году Носенко был совершенно незнаком Бэгли. Сотрудник ЦРУ, по своей профессиональной привычке, подозревал Носенко в том, что это "подстава" КГБ и она имеет цель дискредитировать предыдущего беглеца. Более серьезные подозрения появятся позже, а первое подозрение вряд ли было обоснованным, потому что русские, весьма скрупулезные в вопросах безопасности, не стали бы выпускать разгуливать по Западу человека, знавшего слишком много об операциях КГБ премьер-министр американцев. Но как бы то ни было, подозрения Бэгли усилились на встрече, когда Носенко прямо сказал: "Питер, я не еду домой".

Бэгли пытался уговорить Носенко вернуться в Москву и быть "агентом на месте" (т.е. действующим, нерасшифрованным агентом - примеч. перев.), хотя связи с ним в Москве по-прежнему не будет. Образовалась тупиковая ситуация. В конце недели Носенко закончил препирательства тем, что сам явился в ЦРУ со своим багажом и заявил, что мосты сожжены. Когда его вновь стали отговаривать, Носенко, как он сам позже признал, соврал, что, мол, пришла грозная телеграмма об отзыве его в Москву. Он писал: "Я придумал это, чтобы надавить на американцев и заставить их действовать. Так и вышло: в ту же ночь меня перебросили во Франкфурт".

В жизни Носенко не случилось ничего особенного, что бы толкало его в начале 1964 года к бегству на Запад. Хотя он считался в своем ведомстве несколько необузданным человеком, сверх среднего пристрастившийся к водке и женщинам, его служебные перспективы, хотя и не блестящие, не были заблокированы, как у Пеньковского. Ему не давали заданий убивать людей, как Хохлову. У него не было неприкрытой вражды с начальством, как и Петрова или Голицына. В нем не происходило процесса постепенного разочарования, когда достаточно вспышки возмущения, чтобы уйти, как это было у Дерябина. Ему не угрожал арест, как Гузенко. Он не ненавидел жену, как Растворов. Или он решил, что пришло время выбрать на постоянно тот образ жизни, о котором он думал с юности?