Чтение онлайн

Однако после первых же двух партий, когда Марио проиграл двадцать лир, которые должен был отдать после войны, Чиро не выдержал и бросил карты. Рассудив, вероятно, что с тем, кто так плохо играет в скопо не стоит слишком церемониться, мальчик сразу перешел с Марио на «ты» и сердито воскликнул:

— Нет, так не пойдет! Ты же совсем не умеешь играть. Разве так играют в скопо? Я пошел тройкой, потом четверкой. Надо было бить семеркой. У тебя на руках девятка и семерка, а ты ходишь девяткой!

— Задумался, не доглядел, — попробовал оправдаться Марио, который и впрямь чувствовал себя немного сконфуженным.

Но Чиро продолжал негодовать.

— Я не могу с тобой играть, — заявил он. — Это все равно что обкрадывать тебя.

Наверху монахи, как видно, начали молиться: издалека доносилось монотонное пение какого-то псалма.

— Пошли в свою подземную церковь, — пояснил Чиро. — Наверху, должно быть, тревога. Как только тревога — они сейчас же спускаются и начинают молиться и молятся, пока не перестанут стрелять.

Марио рассеянно кивнул головой и прислушался. Снизу долетел тихий свист.

— Это Перчинка, — сказал Чиро, вскакивая на ноги. — Идем вниз. Наверное, ушли.

Когда Перчинка и Винченцо вернулись, полицейского агента на площади уже не было. Тревога еще не кончилась. Приятели быстро юркнули в свои развалины. У обоих были полны руки: Перчинка нес несколько батонов сухой копченой колбасы, Винченцо — галеты. В разрушенной колбасной на улице Фория не нашлось больше ничего. Но все-таки обед был обеспечен.

С трудом выбравшись из узкого прохода, Марио встал наконец в полный рост и подошел к маленькому хозяину монастырских развалин.

— Ну как, ушли? — спросил он.

— Никого не нашли! — с притворным огорчением вздохнул мальчик. — Мне даже фотографию твою показывали, — смеясь, добавил он. — Ты там в галстуке!

Колбаса, хоть и заплесневела немного, пахла все-таки очень вкусно. Все четверо уплетали ее с огромным аппетитом, не забывая внимательно прислушиваться к тому, что делается снаружи. Вот снова завыла сирена — опять тревога.

— Ну, теперь нам никто не будет надоедать, — спокойно заметил Перчинка.

Пообедав, ребята собрались идти за окурками. Прогудел отбой, и Перчинка посоветовал Марио, чтобы тот, услышав какой-нибудь подозрительный шум, сразу же отправлялся в тайник под монастырской кладовой.

— Только если услышишь вот такой свист, — добавил он и свистнул каким-то особенным образом, — можешь быть спокоен.

Марио кивнул. Когда его маленькие друзья ушли, он почувствовал себя одиноким, и его охватило беспокойство. За те несколько часов, которые ему предстояло провести одному, он решил хорошенько обдумать свое положение.

Всю жизнь, изо дня в день, он так был завален работой, что у него не оставалось времени, чтобы собраться с мыслями. Поэтому, если выдавалась свободная минутка, когда можно было спокойно подумать о делах, он считал это просто чудом. Однако какое-то непонятное беспокойство и усталость мешали ему сосредоточиться. Он устал, смертельно устал сидеть запертым в четырех стенах. Ему просто необходимо было отсюда выйти. Да, он знал, что это безумие. Но что бы там ни было, ему все-таки необходимо выйти и продолжить прерванную работу. Для чего же иначе он бежал из Поджореале?

Он решил дождаться возвращения ребят и рассказать им о своих планах. Они так хорошо отнеслись к нему, что он просто не мог уйти от них потихоньку.

Что же все-таки ему делать, после того как он уйдет отсюда? Нужно попытаться восстановить связь с кем-нибудь из коммунистов. Но это слишком рискованно. Фашизм свергнут, верно, но еще неизвестно, как обстоят дела. Судя по тому, что его все-таки ищут, не так уж хорошо. Имеет ли он право подвергать опасности своих товарищей? Не лучше ли пока работать в одиночку? Он лег на свое соломенное ложе и… неожиданно уснул.

Час за часом медленно тянулось время, тревоги следовали одна за другой, и казалось, что у города нет ни минуты передышки. Люди не успевали выйти на улицу, как снова должны были, словно испуганные мыши, прятаться в темных бомбоубежищах. Даже в глубокие подземелья монастыря долетало глухое эхо взрывов фугасных бомб, от которых сотрясались дома во всем квартале, и сухой яростный лай зениток. Вечернее августовское небо, объятое заревом, гремело непрекращающейся канонадой.

Марио проснулся от грохота. Некоторое время он лежал неподвижно и затаив дыхание всматривался в темноту. Наверху война. Наверху лежит растерзанный бомбами город, по которому бродят сейчас трое ребятишек. При одной мысли о них у Марио сжалось сердце. Он успел привязаться к этим простодушным храбрым ребятам. Их почти сказочная жизнь, протекавшая среди сырых подвалов и мрачных переходов разрушенного монастыря, их благоразумие и смелость, которые так не вязались с их наивными мордочками, трогали его до глубины души.

Что, если кто-нибудь из них сейчас ранен или даже умирает, один на засыпанной обломками улице, под градом осколков? Ему представилось худенькое живое лицо Перчинки, толстощекая лукавая мордочка Чиро и серьезное красивое личико Винченцо, лица троих ребят, у которых нет никого на свете, совсем маленьких мальчуганов, предоставленных самим себе.

— Проклятая война! — воскликнул он.

В этот момент в подземелье раздался знакомый свист, и в комнату, весело переговариваясь, вошли трое наших друзей, неся в руках объемистые пакеты, полные окурков. Наверху всё еще стреляли.

Чиро, который после той знаменитой карточной игры держался с Марио свободнее обоих своих друзей, первый подбежал к нему и показал свои трофеи.

— Ну и место мы нашли — прямо клад! — затараторил он. — На улице Корсо, рядом с немецкой казармой. Сколько там окурков! Тысячи! Только собирай!

— А отбоя подождать не могли? — с упреком посмотрев на ребят, проговорил Марио.

Перчинка весело засмеялся.

— О, мы знаешь какие? — звонко крикнул он. — Осколки летят, а мы между ними — раз, раз! За нами никакие осколки не угонятся!