Пень

я пень. Это все, что от меня осталось. Еще в ранней юности,

когда я был тонким стройным деревцем и рос среди могу-

чих сосен, дубов и берез, пришло ко мне неясное томительное

чувство; еще не видя солнца, но чувствуя сквозь густую листву

над моей головой его матовый свет, его нежное тепло, я начинал

трепетать ветвями, сбрасывая ночную росу и, закинув голову на-

верх, с замирающим сердцем искал его лучи. Прекрасное Солнце

в далекой, таинственной вышине стало моей чудесной мечтой,

моей первой любовью.

О! как я раздвигал моими упругими ветками чужие ветви, как

я рвался наверх! В моем стремлении к свету и теплу был весь

смысл прожитого дня…

И однажды я стал выше других деревьев и здесь, наверху,

на вершине моих стараний произошла моя первая встреча с удивительным солнцем.

Оно было прекраснее, чем я о нем думал, чем оно мне являлось в моих мечтах;

я был в восторге от каждой встречи с моей любовью на заре и груст-

но наблюдал ее пылающий закат за дальними горами… О! как

я любил солнце; казалось, оно смотрит только на меня, оно по-

сылает лучи только ко мне, оно любуется только мною. Ах! Эта

юношеская наивность, эта сладость первой любви! Я ненавидел

тучи, набегавшие на солнце. Они разлучали нас, порой надолго,

и я тосковал, глядя в хмурое небо, и не находил покоя…

С того дня, как спилили меня, осталась только жалкая часть

ствола. Никто не помогал мне расти, я сам всего добился моим

рвением, моим старанием, моей любовью к прекрасному. И все,

что я накопил полезного, хорошего и доброго, у меня взяли;

просто пришли, оглядели, прикинули и спилили. Стоял жаркий,

знойный день. Падая, я простился с моей единственной, горячей

любовью. И свет для меня померк. И жизнь потеряла смысл.

Прошли многие годы с той поры. Я старый пень. Еще текут

по глубоким корням ко мне соки, еще доходит до меня теплое

дыхание земли, но мне уже не нужно много, я довольствуюсь

малым; ничего во мне не меняется; все изменения – только

старческие. Даже грибники обходят стороной; когда-то давно

вокруг меня селились дружные осенние опята, теперь я покрыт

мхом и ядовитыми грибами.

Я не живу, влачу жалкое существование. Моя трепетная, кра-

сивая, счастливая жизнь осталась позади, впереди бесполез-

ная, ненужная. Жизнь длится дольше счастья, может быть для

того, чтобы его понять… Я стою, погруженный в сон, в воспоми-

нания и ничто меня не тревожит, не волнует. Только от первого

тепла и света дня я оживаю и смотрю наверх слепыми глазами.

Я все еще люблю тебя, мое солнышко. Ты самое лучшее, самое

светлое из того, что было в моей долгой жизни, полной волне-

ния упругих веток и трепета зеленых листьев, наших жарких

встреч с тобой, удивительное солнце. И, чувствуя тебя вдалеке,

я грущу; все мои смолистые слезы я давно выплакал.

Однажды, по осени, остановился возле меня пожилой мужчи-

на с корзинкой для сбора грибов, постоял, качая головой с седы-

ми висками, и сказал, усмехнувшись:

– Ну, как живешь, старый пень?

Он присел на сухую траву, привалившись ко мне боком, вытя-

нул ноги в резиновых сапогах, достал из корзинки начатую бу-

тылку темного вина и стакан.

– Ты мне понравился, пень, – сказал он, наливая вино, —

мне хорошо разговаривать с тобой, твое молчание наводит

на грустные мысли. Давай выпьем! За нашу прожитую жизнь!

Выпей и ты, пень. Давай, за нас!

Он выпил свой стакан почти до дна медленными нетороп-

ливыми глотками и остаток, несколько капель, вылил на меня.

Мне отчего- то стало удивительно тепло и радостно; давно

со мной никто не разговаривал; моих соседей, друзей молодости,

уже не было, может тоже лежат они сейчас где-нибудь у камина