Паутина
Шрифт:
– Пятьдесят фунтов за штуку. По спецзаказу - дороже. Тим Ковени был высоким худым парнишкой. Волосы он
стриг коротко и красил в черный цвет. В ухе носил серебряное кольцо. Выцветшая зеленая футболка была неглажена и разодрана по шву под рукавом, а спереди усеяна прожженными дырочками. Мешковатые камуфляжные армейские штаны, грязно-белые кроссовки. Тим заметно успокоился, когда я закрыл его сумку и вернул ему.
– У тебя здесь более чем достаточно, чтобы уехать из Лондона, - заметил я. Он не отреагировал, а я продолжил: - Роджер Курт рассказал тебе о моем визите, так ведь? Он сообщил, что тебя разыскивает полиция, и ты решил быстренько заработать денег, чтобы иметь возможность смыться из города.
– Ничего подобного.
– Но ты направлялся к Кэмденскому рынку, верно? Там ты и продаешь свою посуду.
– Я сказал: так я зарабатываю на жизнь.
– Так ты сказал. Беда в том, что я тебе не верю. Ты оставил свою комнату, а теперь ищешь способ быстрее заработать. Кто-нибудь более подозрительный, чем я, мог бы подумать, что тебе есть что скрывать.
– Я уже много чего сказал. Почему ко мне опять цепляются?
– Хочу кое-что уточнить, - ответил я.
– Мы можем посидеть здесь, отдышаться и потолковать, или можем сделать это в официальной обстановке. Я мог бы обвинить тебя в учинении препятствий расследованию. Комната для допросов. Магнитофон, видеокамера. Или приятный разговор здесь, на солнышке. Выбирай.
– Да не о чем мне с вами разговаривать, я ничего не сделал.
– Успокойся, Тим, успокойся. Не хочешь закурить?
– Господи, да у вас и настоящего курева нет! Я прикурил сигарету и выпустил дым.
– Ты всегда такой нервный?
– Мне действуют на нервы типы вроде вас, - со слабыми потугами на браваду выдал Тим Ковени.
– Что ты имеешь против полиции, Тим?
– Послушайте, я не хочу больше об этом говорить, понятно? Не хочу, и все. У меня голова кругом идет.
– Он посмотрел на меня и попросил: - Дайте-ка мне сигарету.
Я протянул ему пачку и зажигалку. Он закурил, пытаясь скрыть дрожь пальцев.
– Где ты сейчас живешь, Тим? Молчание.
– Я же говорил тебе, что знаю - ты бросил свою комнату.
– У приятеля. Не стоит его в это дело впутывать.
– Мне нужен его адрес.
Тим Ковени выпустил дым и назвал адрес.
– Почему ты переехал из своей комнаты?
– Потому что чувствовал, как у меня голова раскалывается.
– Но ты все же нашел в себе силы немного поработать.
– Я не скрывался, иначе не пошел бы в мастерскую.
– Давай начистоту. Ты вернулся, чтобы забрать эти изделия, потому что тебе срочно понадобилось добыть денег. Ты чего-то боишься. Почему ты мне об этом не расскажешь?
– Вновь тишина.
– Давай поговорим о работе Софи. Ты помогал ей в шоу, которые она транслировала на своем сайте.
Тим Ковени пожал плечами, не сводя глаз с ползущих по дороге машин. Трава в парке была сухая, выбеленная солнцем. На потрескавшейся почве под кустами поблескивали мятые жестянки и осколки стекла.
– Я не единственный ей помогал. Это была просто ерунда. Для смеху… Послушайте, я уже об этом рассказывал.
– Мне всего лишь нужно еще раз с тобой по этому пройтись, чтобы уточнить детали. Сам знаешь, Тим, полицейским всегда нужно все десять раз переспросить. И только. Мы просто спокойно поговорим. Никаких подтверждений фактов, никакой записи. Я уже беседовал с Люси Мэтьюз, и она описывала мне то, что вы проделывали втроем. Кто-нибудь еще участвовал?
– Вряд ли.
– А вы с Софи делали что-нибудь без Люси? Он опять пожал плечами, и я добавил:
– Люси говорила, такое бывало. Чем вы занимались?
– Я уже сказал: откровенная ерунда.
– Позволь рассказать тебе кое-что о работе полиции, Тим. Большей частью мы пытаемся докопаться до истины. Иногда по каким-то причинам людям бывает трудно говорить правду полиции. Даже честные люди кое-что пропускают, когда беседуют с нами. Иногда преуменьшают свою роль, или говорят, например, что не видели того, что на самом деле прекрасно видели. А все потому, что не хотят, чтобы их впутывали. Что вполне естественно, ибо работа полиции имеет отношение к грязной стороне человеческой природы. Но это означает, что полиция очень хорошо понимает, когда говорят правду, а когда нет. Боюсь, ты не слишком откровенен со мной, Тим. Так что давай начнем все сначала. И давай будем во всем откровенны, потому что я думаю, в глубине души ты хочешь сказать мне правду.
– Я и говорил правду. Мы маялись дурью. Что еще?
– Ты невысокого мнения о ее искусстве.
– Вы это о чем?
– Ты сказал, что вы маялись дурью, но это же был ее курсовой проект. И для нее он был столь же важен, как для тебя твоя стеклянная посуда.
– Ничего подобного. Искусство перформанса, концептуальное искусство и все такое - это совсем не одно и то же.
– Тебе оно не нравится.
– Я считаю это мошенничеством.
– Но ты помогал Софи.
– Почему бы и нет? Как говорится, для друга ничего не жалко.
– Значит, она была твоим другом.
– Ну, была.
– И чем вы двое занимались как друзья?
– Там не было ничего такого.
– Какого такого, Тим?
– Никакого того, что может быть у вас на уме.
– Ты все крайне усложняешь, Тим… Он не ответил, и я решил сменить тему:
– Как вы подружились? Вы занимались искусствами совершенно разного рода, вышли из совершенно разной среды.
– Вряд ли это может что-то значить, - проронил он не без горечи.
– И уж всяко, ничего не значит в колледже.
– Но это имеет значение.
– Да. Вот почему эта страна так протухла. Люди видят только то, что хотят. Значит, кто-то вроде меня, парня из Ливерпуля, из рабочей семьи, непременно должен быть кем-то вроде хулигана, так?
– Как я понимаю, у тебя не много друзей в колледже?
– У меня тьма приятелей.
– И у тебя есть девушка, Тим, правда?
– Это не имеет никакого отношения к Софи, - резко вскинулся он. А потом снова ссутулился, сжался на краешке скамьи - локти и колени торчком. Не человек, а клубок нервов.