Чтение онлайн

– Никакой ты не панк, – говорит братец Али и гладит девочку по голове. – Ты выглядишь как примерная ученица. – Он любовно поправляет отдельные прядки.

Губы у девочки горят от обиды, она вот-вот разревется. Озомена вскакивает со стула, пытаясь сорвать с себя накидку и полотенце.

– Эй, эй! – кричит братец Али. Он сердито хмурится, ноздри его толстого, как картошка, носа раздуваются. – Поосторожней с моим инвентарем.

Любовно и несколько подобострастно он снимает и накидку, и полотенце, потом обмахивает толстой кисточкой шею и одежду Озомены.

– Спасибо, – выдавливает из себя та, стараясь не смотреть на парикмахера. Разве можно благодарить человека за этот ужас? Было договорено, что Приска заедет за дочерью, но Озомена больше не может находиться в этом заведении, что сродни огороженному загону. Она ненавидит эти неудобные стулья с низкими спинками, этот обсыпанный волосами диванчик, плакаты с мужскими прическами афро от коротких до длинных со стилизованными бакенбардами и усами. Эта парикмахерская застряла в далеких восьмидесятых, да и сама Озомена, заполучив стрижку «а-ля папа», чувствует себя артефактом.

– Когда придет Нваный Дибиа, передайте ей, пожалуйста, что я отправилась домой пешком, – просит она, намеренно употребив мамино прозвище, по которому ее все знают в городе – «женщина-фармацевт». Братец Али молча кивает и, насвистывая какую-то песенку, начинает отряхивать стулья полотенцем, поднимая в воздух облако мелких волосков. Он только рад избавиться от Озомены – Приска заплатит ему за его вольное творчество, не имея перед глазами результата.

Озомена выходит на улицу: ее оголенную шею овевает легкий теплый ветерок, но она не может им насладиться. Ей кажется, будто все глядят на ее выпуклый лоб и толстые губы, которые эта прическа только подчеркнула. Будучи совсем ребенком, она даже гордилась темным пушком над верхней губой, потому что у ее папы были усы, а она хотела быть как он. А вот теперь…

Да, а что теперь?

Слезы и так подступают к горлу, а тут еще какая-то женщина заругалась, что нельзя так ходить – загребая пыль ногами. И комок в горле превратился в камень. Озомене хочется все делать назло, но ее ноги уже все покрылись пылью.

Добравшись до площади Огбугба Нква, девочка свернула в сторону квартала Амикво, и природное любопытство взяло верх над самоедством. Квартал этот – место сосредоточенного проживания северян, народностей хауса [42] и фулани [43] . Тут был совершенно другой мир. Из радиоприемников гремит индусская музыка, прерываемая новостями на языке хауса. Малламы (северяне) сидят перед своими домами и магазинчиками (иногда одно совмещено с другим) и громко беседуют, смеются, жестикулируют, попивают фура да ноно [44] и едят орехи кола. По левую сторону от Озомены – здание медресе, откуда слышатся распевные гимны. Вокруг этого здания царит тенистая прохлада, но некоторые ученики, наоборот, выдвинули свои коврики на солнышко: они сидят на траве и пишут что-то на своих дощечках. И уже в который раз Озомена жалеет, что не знает языка хауса и не может пообщаться с этими людьми. Единственное влияние северян на их семью состояло в поедании по субботам бобового пирога акара и каши из кукурузы акаму. Все вместе это и было их маленькой дава, данью исламу [45] .

Мимо проходит стайка девушек фулани. Глаза их подведены отангеле [46] , волосы, шея, запястья, талия и предплечья обвиты украшениями из разноцветных бусин. Они словно сошли с киноафиш, что развешены по всему кварталу Амикво. О, эти волоокие красавицы – как пленяет взмах их ресниц из-под порхающих платков, эти красные точки на лбу и многочисленные браслеты на обеих руках. Озомена не может оторвать глаз от девушек, завороженная их раскованной грацией и жизнелюбием. Вот они идут, хихикают над чем-то, неся на головах корзины и подносы с фруктами, даже не придерживая их руками. Озомена уже жалеет, что ее так обкорнали, а ведь она так мечтала о короткой стрижке. Опустив голову, она убыстряет шаг, шлепки стучат по пяткам. Этим маршрутом Озомена частенько возвращалась домой, учась в начальной школе, поэтому сейчас легко ориентируется в извивах дороги. Вот магазинчик, где она покупала сладости, тратя выданные родителями деньги на такси, чтобы добраться домой после дополнительных занятий. Напротив – ателье: ученики и ученицы тренируются на мешковине, и только после обретения достаточных навыков их допускают до пошива настоящей одежды. Озомена проходит мимо сарайчика, в котором мама одной из ее учительниц может быстро перемолоть вам бобы и кассаву для поджарки. Девочка кидает осторожный взгляд на двухэтажный домик рядом: здесь на балконе частенько сидит мадам Озиома – отдыхает или проверяет домашку по математике. Озомене нравится эта учительница, ее все любят, но сейчас ей не хочется попасться ей на глаза и отвечать на вопросы, в какую именно школу она «перешла», к тому же ей все еще стыдно за неподобающее поведение на экзамене в «Новусе».

Перед перекрестком девочка смотрит по сторонам и быстро перебегает дорогу. Дальше начинается грязная тропинка, которая ведет к ее дому. Здесь уже нет красивых киноафиш: стены домов испачканы клеем – это все, что осталось от предвыборных постеров. Почти над землей стена вся измазана чем-то коричневым – это дети так вытирают свои грязные попы. Озомена торопится поскорее пройти это место.

У дороги на пенечке сидит старая монашка, грустно обмахивая себя ладошкой.

– Здравствуйте, – говорит Озомена. Затуманенный взгляд старушки проясняется, глазки остро впиваются в девочку. Монашка приподнимается и обнюхивает воздух костистым носом. Озомена ускоряет шаг, не понимая, чем она могла обидеть эту женщину.

– Эй, девочка, – зовет монашка. Она говорит на корявом игбо, неправильно ставя ударения. Голос ее звучит трескуче.

– Что вам, сестра? – спрашивает Озомена, мысленно гадая, уж не мамина ли это знакомая. Довольно странно видеть одинокую монашку здесь возле дороги, под палящим солнцем. Обычно сестры разъезжают группками в машинах с кондиционерами. А у этой – обветренное, как у рабочего, лицо с огрубевшей кожей в струпьях и вмятинами, как у старой картофелины.

Монашка подходит поближе. Ее сине-зеленые (точь-в-точь как на картинках про море), глубоко посаженные глаза буквально пожирают девочку взглядом.

– Я вижу тебя, – говорит она голосом блаженной. Монашка вытягивает руку, словно благословляя, и Озомена протягивает ей свою. И тут монашка вцепляется в ее запястье, притянув девочку ближе, и дыхание ее пахнет лесом.

– Мне нужно добраться до дома, – говорит монашка. – Покажи мне дорогу.

Боль бежит вверх, как от удара по локтю. Становится холодно. Холодная волна накатывает на девочку, и это всего от одного прикосновения. Вот так и вода в ведре, если капнуть в нее каплю чернил, все равно поменяет свой цвет. Монашка трясет девочку с такой силой, что у той стучат зубы, и при этом она совершенно не в состоянии пошевелиться.

– Говори же! – требует монашка. – Ты же видишь меня. Я знаю, что ты одна из них.

Монашка еще крепче сжимает руку Озомены, да так, что хрустят все косточки, и девочка чувствует ужасную слабость и тошноту. Она пытается вырваться, отчего кожа на руке скручивается как выжатое полотенце.

– Не вздумай сопротивляться, – говорит старуха деревянным голосом. – Я устала и хочу домой.

«У нее на лбу красная точка», – думает Озомена. Как странно видеть монашку с бинди [47] . А потом она вдруг понимает, что это не красная точка, а рваная кровавая дыра.

Озомена пытается лягнуть старуху, но ее нога запутывается в складках длинного монашеского одеяния. Девочка подпрыгивает, чтобы ударить эту странную женщину с яростным взглядом и неестественно коричневым лицом. Инстинктивно Озомена целится прямо в красную дыру. Монашка отшатывается, отпускает руку Озомены, и та разворачивается и бежит прочь. Будучи девочкой далеко не худенькой, она даже не ожидала от себя такой прыти.

– Стой! – кричит вдогонку старуха. – Подожди, девочка! Покажи мне дорогу домой, отведи меня домой!