Чтение онлайн

И все же былая уверенность улетучилась. Отец, должно быть, тоже считал, что он в безопасности. Беата не знала, с чего начать.

— Мир вам, — тихо приветствовала Амадея, улыбаясь матери. Дела в монастыре тоже были невеселыми. Сестра Тереза Бенедикта во Христе, бывшая Эдит Штайн, три дня назад покинула их, перебравшись в голландский монастырь. Друг перевез через границу Эдит и ее сестру Розу, которая тоже собиралась в монастырь. Эдит не хотела подвергать опасности других монахинь и потому попросила мать-настоятельницу отослать ее, чтобы нацисты не разгромили монастырь. Все монахини плакали и ежедневно молились за нее. Монастырь, казалось, разом опустел без этой приветливой монахини.

— Мама, как ты себя чувствуешь? И где Дафна?

— В школе. Я специально приехала одна, — торопливо начала Беата, зная, как мало у них времени и как много она должна рассказать. — Амадея, мою семью выслали.

— Какую семью? — удивилась Амадея, касаясь пальцами пальцев матери. — Ты говоришь о семье бабушки?

— Выслали моего отца, сестру, обоих братьев, невесток и детей, — всхлипнула Беата. Слезы покатились по ее щекам, и она торопливо их смахнула.

— Мне очень жаль, — недоуменно пробормотала Амадея. — Но почему?

Беата глубоко вздохнула и очертя голову ринулась вперед:

— Они евреи. Или были евреями.

Сейчас, возможно, уже никого из них не осталось в живых.

— Я тоже еврейка. Родилась в еврейской семье. Перешла в католичество, чтобы выйти замуж за твоего отца.

— Я этого не знала. — Удивленная Амадея сочувственно смотрела на мать. Она не казалась испуганной и, похоже, вовсе не понимала, что это может означать для нее, для Беаты и Дафны.

— Я тебе не говорила. Мы с папой считали, что это не имеет никакого значения. Но сейчас все по-другому. Это важно. Очень важно. Может, я боялась… или стыдилась признаться, кто знает? Пока что все тихо, нас никто не тревожил, а по документам я арийка и католичка. Впрочем, у меня и документов-то практически нет, если не считать удостоверения личности, полученного после смерти Антуана. А в твоем свидетельстве о рождении сказано, что ты родилась отчеты де Валлеран, католического вероисповедания. В нашем брачном свидетельстве я тоже значусь католичкой. Но все же где-то есть записи о моем происхождении. Правда, отец всем сказал, что я умерла, и записал мое имя в поминальной книге. Та Беата, которой я когда-то была, перестала существовать. Я родилась заново, когда вышла за твоего отца; я стала христианкой и католичкой. Но весь ужас в том, что для нацистов ты и Дафна — наполовину еврейки, а я — чистокровная еврейка. И если они узнают, ты будешь в опасности. Вот почему ты должна знать правду и в случае чего суметь защитить себя.

«И других», — мгновенно пронеслось в голове Амадеи. Она вспомнила, что сделала Эдит Штайн ради спасения остальных. Но ведь все знали, что Эдит еврейка! А кому нужна она, Амадея? Кто обращает на нее внимание? Она ничего собой не представляет. И мать убеждена, что свидетельств их происхождения не осталось. Всех родственников либо уничтожили, либо выслали в лагерь. И все же хорошо, что она теперь знает правду.

— Спасибо за то, что сказала. Но мне здесь не о чем беспокоиться, — тихо проговорила Амадея, глядя на мать и целуя ее пальцы, но тут же вспомнила слова Эдит Штайн о потенциальном риске для остальных.

— А как насчет Дафны, мама?

— Со мной она в безопасности. Дафна еще ребенок.

Но Беата знала, что и детей безжалостно бросали в лагеря. Разница лишь в том, что те дети были евреями, а Дафна только наполовину еврейка. Но некоторый риск все же существовал. Однако пока никто не раскопал ее прошлого, все будет хорошо. Решение уехать в Швейцарию теперь казалось Беате поспешным и принятым в состоянии истерики. У них нет причин убегать. Но как жить в стране, зная, что нацисты делают с другими людьми?

— Мама, сестра Тереза Бенедикта кое-что сказала нам перед отъездом. Представляешь, британцы организуют вывоз еврейских детей, прежде чем власти успевают заключить их в лагеря. Первый поезд был отправлен в начале декабря, но будут и другие. Этих детей отсылают в Англию, чтобы они могли переждать там это безумие. Но только детей до семнадцати лет. И немцы это позволяют. Вполне легальное предприятие, тем более что нацисты желают освободить Германию от евреев. Может, отослать и Дафну? Тогда она будет в безопасности, а потом ты сможешь привезти ее обратно.

Но Беата не раздумывая покачала головой. Она не позволит увезти свою дочь! В этом нет необходимости. Кроме того, жизнь в Англии, среди незнакомых людей, тоже казалась Беате опасной.

— Она не еврейка, Амадея. Только наполовину. И никто об этом не знает. Я не пошлю беззащитную девочку в чужую страну бог знает с кем, словно животное в вагоне для скота! Это слишком опасно. Она еще ребенок.

— Как и остальные. Но ведь в Англии хорошие люди возьмут детей к себе и позаботятся о них, — возразила Амадея. Ей эта возможность казалась идеальной. Но Беата, очевидно, была иного мнения.

— Этого нам знать не дано. Ее могут изнасиловать, убить… да мало ли что может случиться в чужой стране? Что, если дети попадут в недобрые руки?

— Они уже в недобрых руках, ты сама это знаешь, — вздохнула Амадея. Но может, мать и права. Сейчас им ничто не угрожает, и еще есть время посмотреть, как пойдут дела. Они смогут отослать Дафну позже, если возникнет такая необходимость. А сейчас, пожалуй, лучше сидеть тихо, вести себя скромно, дожидаясь, пока утихнет буря. Рано или поздно должен же всему этому прийти конец!

— Не знаю, — встревоженно пробормотала Беата. Да и кто сейчас знает, что хорошо, а что плохо? Германия залита кровью, но пока это не их кровь. Беата всего лишь хотела предостеречь Амадею, чтобы та была готова ко всему. Правда, пока она в монастыре, нацисты до нее не доберутся. Эдит Штайн — дело другое. Она не только еврейка, но и известная радикалка — словом, именно из тех людей, на которых охотятся нацисты. Из числа смутьянов. Амадея не такая.

Женщины молча посмотрели друг на друга. Вошедшая монахиня знаком показала Амадее, что время истекло.

— Мама, мне пора.

Пройдут месяцы, прежде чем они снова смогут увидеться.

— Не пиши Дафне, что я у тебя была. Ее это ужасно расстроит, но я не хотела, чтобы она знала.

— Я понимаю, — кивнула Амадея, целуя на прощание пальцы матери. Она выглядела сейчас значительно старше своих двадцати одного года. За три с половиной года в монастыре Амадея стала совсем взрослой.

— Я люблю тебя, мама. Береги себя. И пожалуйста, не делай глупостей. Я очень тебя люблю.

— Я тебя тоже, дорогая, — печально улыбнулась мать. — Жаль, что тебя нет с нами.