Чтение онлайн

Беата ничего не написала Амадее о случившемся. В последнюю неделю ноября, когда прихожане выходили из церкви, священник задержал Беату. Дафна отвлеклась, болтая с подругой.

— Вы были правы, — тихо сообщил священник, шагая рядом. — Никого не осталось.

— Вы о чем? — с недоумением спросила она, хотя, конечно, помнила о своей просьбе. Но у священника был такой загадочный вид, что Беата не была уверена, что поняла его правильно. Может, он имеет в виду что-то другое?

— Семья, о которой вы спрашивали. Взяли всех. На следующий же день. Детей и женщин тоже. По-видимому, у владельца банка были дочь и два сына. Еще одна дочь умерла много лет назад. Мой друг хорошо их знал и частенько беседовал с главой семьи, встречаясь с ним на улицах. Говорит, он был славным человеком.

Вдовцом. Но они забрали всех. Детей и внуков. Священник считает, что их выслали в Дахау, но точнее узнать невозможно. Дом скорее всего будет передан офицеру рейха. Я помолюсь за них, — пообещал священник и отошел. Подобные истории случались теперь каждый день, но Беата была так потрясена, что по дороге домой не обмолвилась с Дафной ни словом.

— Ты не заболела, мама? — встревожилась девочка. Последнее время мать постоянно нервничала, но что тут удивительного? При такой-то жизни! Из школы постоянно исчезали дети, и одноклассники по ним плакали. Учитель пожурил ребят, объяснив, что это всего лишь евреи и они не достойны ходить в школу. Дафна была поражена жестокостью учителя. Все имеют право ходить в школу. По крайней мере так утверждала мать.

— Что-то случилось?

— Нет, все хорошо, — сдержанно обронила мать. Во всем этом ужасе есть только одно светлое пятнышко: священник упомянул о том, что старшая дочь Якоба Витгенштейна умерла. Если удача на ее стороне, все остальные тоже так считают. К тому же Амадея ушла в монастырь. Так что пока их никто не беспокоил. Спасибо Господу за Антуана!

— Я только что услышала историю об одной семье, высланной после «хрустальной ночи», — скорбно сообщила Беата дочери. — Все исчезли. Отец, братья, сестра, невестки, дети.

Исчезли. Невозможно поверить. Одному Богу известно, где они и выживут ли. О концлагерях ходили жуткие истории. Заключенные вымирали десятками. А ведь ее отец немолод. Ему семьдесят три. Какое счастье, что маму миновала эта участь! Она умерла с миром, хотя и не было рядом Беаты, чтобы скрасить ее последние минуты. Судьба остальных куда страшнее. А ведь они этого не заслужили. И никто не заслужил. Сама же Беата в безопасности и может не бояться за себя.

— Как ужасно! — вздохнула Дафна, переживая услышанное.

— Только никому не говори, — потребовала Беата — Если тебя обвинят в сочувствии евреям, нам плохо придется.

Наконец они очутились в тепле и уюте своего дома.

Какое счастье, что у них есть где укрыться!

У Беаты перед глазами стояли дом с изуродованным фасадом, разбитыми стеклами и разбросанные по тротуару обломки и осколки.

— Но ведь тебе жалко евреев, мама? — допрашивала Дафна, глядя на нее широко раскрытыми глазами.

— Да, но об этом опасно говорить вслух, — откровенно призналась Беата. — Взгляни, что происходит. Люди обозлены и сбиты с толку. Они сами не знают, что делают. Лучше держаться в стороне, и я хочу, чтобы ты об этом помнила.

Мать строго взглянула на девочку, и та послушно кивнула:

— Даю слово.

Но все это было таким подлым. Жестоким. Неправильным. Ужасно родиться еврейкой. Потерять дом и родину. Какие-то люди увозят тебя и, возможно, отрывают от родителей. О таком и думать страшно.

Дафна радовалась, что они с матерью в безопасности. Пусть рядом нет отца, но их хотя бы никто не тревожит.

Вечером они почти не разговаривали, погруженные в невеселые мысли. Но, заглянув в комнату матери, Дафна растерялась: та стояла на коленях и молилась. Девочка окинула взглядом эту сцену, повернулась и тихо вышла. Может, мать молится за семью, о которой говорила сегодня? Скорее всего так оно и есть.

Но Дафне и в голову не могло бы прийти, чем занималась ее мать на самом деле. Тем, чего она никогда не делала раньше. Тем, чего никогда не делали правоверные еврейки. Она читала кадиш — молитвы по мертвым. И одновременно молила Бога, чтобы они все еще были живы. Если же нет, кому-то ведь нужно отсидеть шиву по усопшим.

Беата прочитала все оставшиеся в памяти молитвы и бессильно опустилась на колени рядом с кроватью, не вытирая слез. Ее родные закрыли перед ней двери и сердца, объявили ее мертвой. Но она все равно их любила. А теперь не осталось никого. Бригитта, Ульм, Хорст, папа… Люди, среди которых она выросла.

В эту ночь Беата сидела шиву, как когда-то они сидели шиву по ней.

В самом начале декабря Беата посетила мать-настоятельницу и попросила разрешения повидаться с дочерью по важному делу. Та мягко ответила, что придется немного подождать: в последние дни монахини очень заняты. У них действительно было немало забот и проблем. Но настоятельница все же записала Беату на пятнадцатое декабря, надеясь, что к тому времени положение немного выправится.

Все это время Беата не находила себе места. Сама не зная почему, она чувствовала настоятельную потребность встретиться с Амадеей и рассказать ей о случившемся. Хотя репрессии пока непосредственно не коснулись их, трудно сказать, что будет дальше. Дочь должна знать правду. У нее есть на это право. Беата и с Дафной поговорила бы, но та слишком молода, чтобы обременять ее столь мрачными тайнами, которые к тому же могут стоить ей жизни. Девочке еще нет и четырнадцати, пусть живет спокойно. Амадея же, как считала Беата, в безопасности, к тому же мать прислушивалась к ее советам. Она не хотела принимать решения одна, да еще в состоянии паники и страха.

Возможно, им стоит перебраться в Швейцарию. Но Цуберы давно в могиле, а больше им не к кому обратиться. Придется снять там жилье, а свой дом здесь бросить.

У Беаты не было причин бояться, и все же она боялась. Смертельно боялась.

Амадея почувствовала это сразу. С первого взгляда. Как только Беата вошла. Мать приехала одна: очевидно, Дафна была в школе.

Беата не хотела лишать девочку возможности увидеть сестру, но у нее просто не было выхода. Беата сознавала, что пока нет никаких причин для паники. Ведь они немцы! Она католичка. Никто не знает о ее происхождении. Никто не тревожил ее.