Чтение онлайн

Момент появления учителя он тоже прозевал. Хотя этому были свои объяснения. Историк Федюня не умел входить, как Аврора Георгиевна, — напротив, он появлялся почти незаметно, как припозднившийся ученик проскальзывая в класс, спеша занять свое место. Уроки его протекали в том же примерно ключе. Учитель что-то негромко рассказывал, разворачивал карты, тыкал указкой, и класс особо ему не мешал. Да и чего там мешать: как говорили немцы — «каждому свое». Охота стоять у доски — пусть стоит, народ же тем временем буднично занимался своими разновеликими делами. Кто-то резался в пики-фамы и в игры на сотовиках, другие обменивались новостями или слушали музыку с плееров. Вот и сейчас все шло обычным порядком: Гоша с Васеной прямо на лавочке рубились в картишки, Кокер тыкал в спину Светика-семицветика транспортиром — типа, заигрывал. Краб что-то тихонько обсуждал со Змеем, Вадим из трубочки плевался в Люську, но мазал и попадал то в Мокину, то в ее соседей.

На таких уроках Серега обычно умирал от скуки. Мама вон пугала хвостами, а какие тут хвосты! В лицеях, говорят, из детей соки последние выжимают, уроков задают по семь тонн — типа, английская система. Не сдохнешь, так выживешь. Только фига ли толку? Экономику-то страны все равно троечники поднимают. Уже во всех популярных передачах про это сто раз рассказывали: отличники опускают, а троечники поднимают. Вон и сейчас постарались — опустили планету до полного кризиса — тоже ведь круглые ботаны да отличники намутили. Вот и не фиг гваздаться.

Но с другой стороны — сидеть и ни фига не делать было, действительно, скучно. Когда времени вагон, мозги, в самом деле, прокисают. Дома-то еще можно развлекуху придумать, а в школе что сделаешь? Чем себя занять и развлечь? По всему выходило, что особо нечем. Можно, конечно, развинтить ручку, извлечь стержень и поковырять в ухе. А можно из того же стержня, предварительно пожевав и особым образом загнув кончик, вылепить миниатюрную клюшку и выстреливать «шайбами» во все концы класса. А еще можно зажать на парте конец линейки и тенькать пальцем по другому концу, наигрывая примитивный музон. Медведи, говорят, щепой в лесу так играются. Тоже ведь, блин, композиторы! Может, они в самом деле не глупее людей? То есть поглядишь-поглядишь на какого-нибудь Гошика — и понимаешь: медведь, пожалуй, поумнее будет.

А еще… Еще можно превратить ту же линейку в подобие катапульты, и тогда уж пуляй, куда хочешь и чем хочешь. Хоть тяжеленной резинкой, хоть даже гайкой. Правда, и в ответ прилетит аналогичный гостинец, но селя ви! Как говорится: кто мячом к нам в стекло, от мяча и погибнет. Зато и скука пройдет. Однозначно.

Тем не менее сегодня Серега не скучал. Сидел вполоборота и слушал вполуха. Вполуха, поскольку одно было обращено к Федюне, вторым Сергей опирался на собственную ладонь. Так было удобнее смотреть на Еву. Подобно Тарасику и Вике Белобородовой она тоже что-то там строчила в своей тетради, но сейчас Серегу занимало другое. Именно эта девочка его поцеловала. Сама. Он не вполне понимал ее поступки, мало что о ней знал, но это его ничуть не волновало. Ведь екало отчего-то сердце, а сердцу своему Серега доверял.

Глядя на хрупкую спину девочки, на ежик ее волос, он вспоминал Еву курящей и думал, что непременно отучит ее от сигарет. Будет капать подобно отчиму на мозги — и отучит. Вода камень точит, а слова — они помощнее будут. И на родителей Евы Серега постарается произвести самое выгодное впечатление. Они у нее, судя по всему, демократы, если разрешают дымить. Его бы собственный отец курить Ленке точно бы не позволил. И рукава эти длинные, как у Пьеро, ей лучше тоже убрать. А вот ногти как раз можно и отрастить. Маникюр Сереге нравился. Конечно, с точки зрения мойщика посуды — абсолютная глупость, но с этим они как-нибудь разберутся. Он, скажем, будет мыть посуду и чистить картошку, она пылесосить и выбивать ковры. А потом они будут грызть чипсы и смотреть телевизор. Хотя нет… Зачем телевизор с чипсами, если можно сидеть на ковре и целоваться? От заката и до рассвета…

От таких сладких мыслей Серегу бросило в жар. Он оторвал ладонь от уха, и бормотание Федюни потекло ручейком в голову, один за другим заполняя мозговые файлы нужным и ненужным:

— …Таким образом, вам, ребята, достались не самые лучшие учебники. Историки до сих пор спорят о мотивах войны, о главных ее героях. Уже через пару лет после очередных выборов, возможно, все будет снова переписано. И ваши родители будут доказывать вам одно, а вы им другое…

Тарасик Кареев поднял руку.

— Тогда почему говорят, что история не терпит сослагательного наклонения?

— Ну… Потому что она, действительно, не терпит, — Федюня глянул в сторону двери, как бы раздумывая, не задать ли стрекача. Мысль была не лишена резона. Когда Тарасик начинал спрашивать, класс отвлекался от своих дел и обращал внимание на учителя. Все равно как сторожевой пес, перестающий играть с собственным хвостом и замечающий, наконец, спускающегося с забора воришку.

— Что было, то было, и мы не в силах повлиять на свое прошлое…

— Однако же влияем, — строго перебил Тарасик. — Практически каждый день!

Когда дело касалось истины, этот паренек враз менялся, напуская на себя грозный и неприступный вид. Полный прокурор, короче!

— Что ты имеешь в виду?

— Да взять те же учебники, переписали, повторили тираж — и готово. Сегодня — одно, завтра — другое. Агрессор становится другом, революция превращается в бунт. Это даже не сослагательное наклонение, это гораздо хуже.

— Я не совсем понимаю, какое отношение это имеет к теме урока, — пролепетал Федюня.

— По-моему, самое прямое. Если история — это наука, значит, уместно сравнение с физикой и математикой. А там сослагательное наклонение не просто допустимо, а необходимо. Оттого такая куча теорем с доказательствами. По-моему, это нормально. Любая наука должна ежедневно подвергаться сомнению и пересмотру. Даже самые базовые знания, если кто-то создаст новую теорию относительности или введет вместо двоичной системы какую-либо иную, тут же поменяются…

Точно! — мысленно восхитился Сергей. Еще неделю назад он любил Анжелку, а стоило Еве его поцеловать, и вся его база с надстройкой осыпалась песочной горкой. А ведь могла и не поцеловать. И в больницу могла не прийти, — и что тогда? До одиннадцатого класса сохнуть по дуре Анжелке, терять свои лучшие годы, а после повеситься, когда она окрутит какого-нибудь чудака Сакко или Бартоломео и укатит с ними в пузатую Америку? Вот уж дудки! Кстати, и Тарасик приводил сейчас такие же примеры. То есть приблизительно такие же.