Отрок
Шрифт:
Я пошел к воротам, но Петр и Павел кинулись на меня сзади. Ростислав как раз в это время входил в ворота, увидел, что на меня нападают сзади вдвоем. Он никого не бил, а просто прикрыл меня своим телом, чтобы на меня не напали с двух сторон. Он тоже не знал, что для меня это нестрашно. От столкновения оба упали. Павел стал звать на помощь, и когда на его крик явились Семен и Панкрат, приказал вязать Ростислава и угрожал ему казнью.
Я вступился за него, так же, как перед тем, он вступился за меня. Чтобы не доводить дело до крови, а иначе мне с двумя мужиками было бы не справиться, я вызвал свистом Кузьму и Демьяна. Когда они вышли, я напомнил Семену и Панкрату, что мы втроем завалили троих татей в переулке. Это подействовало — мужики смутились. После этого Петр сказал, что берет всю вину на себя и велел Семену и Панкрату уходить.
Десятнику Андрею из окна было хорошо видно, что со стороны Ростислава никакого рукоприкладства не было. Павел и Ростислав столкнулись на бегу телами и оба упали.
— Все?
Немой кивнул.
— Старшина "Младшей стражи" Михаил. Встань рядом с десятником Андреем. Если соврешь, грех будет на нем. Рассказывай, как было дело.
— Подтверждаю все, сказанное десятником Андреем через меня. Добавить к сказанному могу только одно: Петр и Ростислав повели себя достойно. Ростислав кинулся меня защищать, думая, что мне угрожает опасность, а Петр, несмотря на то, что был бит, поступил справедливо и пресек возможное опасное продолжение дела.
— Кто еще может что-нибудь добавить? Никто? Никифор, можешь кого-то во лжи уличить?
— Нет.
— Для кого и какого наказания просишь? Какое удовлетворение хочешь для себя?
— Пашку, паскудника, накажу сам — по родительски. Петра… надо бы наказать, да правильно себя повел под конец. Прощаю. У тебя, Корней Агеич, прошу прощения за то, что сгрубил невольно, а Михайлу благодарю, что не стал моих балбесов в полную силу бить, хотя и заслуживали. Холопу Роське прошу определить наказание за вмешательство в дела межродственные и нападение на хозяйского сына.
— Так! — Дед встал с лавки. — Слушай приговор! Тебе Никифор: порицание за плохое воспитание младшего сына. Коварен, лжив и подл не по возрасту, тебе же на старости лет от этого худо может быть. Задумайся, Никифор. Тебе же похвала за старшего сына — крепким и честным мужем растет. Тебе же порицание за распущенность твоих холопов: на твоих же племянников наперли так, что железом отпугивать пришлось. Они у тебя — кто, закупы?
— Взяты в холопы за долги.
— Вира за грубость к родственникам хозяина — увеличение долга на три куны каждому. Холопа Роську, за вмешательство в дела межродственные и нападение на хозяйского сына, хотя и без побоев и вреда для здоровья, наказать телесно — плетьми. Наказать умеренно, без вреда для здоровья. Телесное наказание может быть заменено вирой ценой в одну гривну, но при условии, что уплативший виру, должен выкупить и холопа Роську, понеже виноватого и ненаказанного холопа в доме оставлять нельзя, дабы другим рабам дурного примера не было.
"Дурацкий какой-то приговор. Совершенно же ясно, что Роську спровоцировали обстоятельства и злого умысла у него не было. И условие выкупа какое-то странное… Да будет Вам, сэр Майкл, вспомните, как Вас самого Смольненский Федеральный суд славного города Санкт-Петербурга судил. Даже прокурор толком суть обвинения объяснить не мог. Приказали им и судили, потому, что так решил кто-то в Москве. Попали под кампанию, как под трамвай. Это уже в Крестах у Вас превышение меры необходимой самообороны случилось… Все так, но кто и что мог деду приказать? Ни хрена не понимаю!".
— Никифор, — продолжал между тем дед — приговор понятен?
— Да, батюшка Корней Агеич! Принимаю и обязуюсь исполнить.
— Десятник Андрей, приговор понятен?
Немой кивнул.
— Кто-нибудь виру и выкуп за холопа Роську внести желает?
— Андрей! — Мишка толкнул Немого в бок. — Роську выручать надо. Мне нельзя, выкупать взрослый должен.
Немой снова взял Мишку за плечо и выдвинул вперед.
— Десятник Андрей желает!
— Никифор, твое слово!
— Ха! У меня холопы дорогие! Сколько даешь?
"Блин, торговаться-то я и не умею! Профессионалу продую наверняка!".
— А сколько запрашиваешь? — раздался над ухом еле слышный голос Ходока.
— А сколько запрашиваешь, Никифор Палыч? — повторил подсказку Мишка.
— Сначала виру выложи.
Снова шепот сзади:
— Дай сарацинский перстень.
— Вот! — Мишка выложил на стол перед дедом подарок, полученный от мусульманина.
Дед повертел перстень в руках.
— Тяжел, камень крупный — за гривну пойдет!
— Так сколько запрашиваешь, Никифор Палыч? — Снова обратился к дядьке Мишка.
— У Роськи цены еще не было — он в бою взят. Ты предлагай, а я подумаю.
— Удвой — снова прошептал Ходок.
— Даю еще гривну!
— Покажи деньги!
Мишка высыпал на стол свою долю монет, найденных в скоморошьем фургоне.
— Мало!
— Сколько ж ты хочешь?
— Не знаю, но пока — мало.
"Падла, не называет цену, так все из меня вытянет! Профессионал, блин".
Снова шепот:
— Украшения, за три.
— Даю еще три гривны! Кузька, подай!
Кузька высыпал на стол кучку ювелирных украшений.
— Здесь трех гривен нет!
Опять подсказка Ходока:
— Сам цену не называет, значит — твоя.
— Ты, Никифор Палыч цену называть не желаешь, значит, пользуемся моей ценой. Здесь — три гривны!
— Мало!
— Побойся Бога, на торгу за это можно…
— Вот на торг и иди!
"Глупость сморозил, обычным заходом его не возьмешь. Он играет на своем поле и своими картами. Что ж придумать-то?".
Снова сзади звучит подсказка:
— Доспех, за десять.
— Удваиваю! Кузька, доспех.
Кузька с Демкой приволокли доспех.
— Не стоит доспех десяти гривен!
— Называй цену, или бери за десять!
— Ладно, беру за десять. Все равно — мало.
— Роськину долю, за пятнадцать. И про родство напомни. — Опять подсказал Ходок.
— Удваиваю! Кузька, доспех и кошели!
— Мало!
— Дядька Никифор, с родней торгуешься. Тридцать гривен со своей семьи за пацана! Мы же не чужие!