Отрочество 2
Шрифт:
– Ой, да шо ты такое говоришь?! – супруга прищурилась, уперев руки в бока, и Фима таки согласился, не доводя до греха!
Проводи супруга и восемь его кофров с чемоданами на пароход, помахав платочком и пустив слезу, Эстер вернулась домой грустная и умиротворённая.
– Фима решил, шо у мине мало брульянтов, – сообщила она со светлым вздохом встреченной соседке, – и решил таки отправиться за ними в Африку. Такой авантюрист!
[i] Специально для любителей или НЕ любителей «Израиловки»: еврейский колорит в книге будет встречаться, но на вторых-третьих ролях, сугубо для сюжета и антуража.
Глава 11
Застонав надсадно всем своим стареньким, изрядно проржавевшим металлическим телом, пароходик накренился и заскользил на волне вниз – резко, будто падая в пропасть, и желудок подскочил к горлу.
– Ву-у! – пронзительно засвистел ветер в едва приоткрытый иллюминатор, разлетаясь по каюте холодом и солёными брызгами.
– Бу-э! – склонился пожилой сосед-португалец над пустым тазом, закреплённым у кровати. Выпучив глаза, он раздувал худое лицо и жилистую шею, но желудок его давно пуст. Спазмы сотрясают жилистое тело, и кажется, што ещё вот-вот, и будет его рвать кусками желудка.
– Бу-э! – пример оказался заразителен, и вскоре рвало всех моих соседей по каюте. Санька пока держится, но и он зеленеет лицом – не столько даже от качки, сколько за компанию.
«– Психосоматика» – вякнуло подсознание неуверенно, и заткнулось. Вздохнув, я принялся ухаживать за соседями по каюте, потому што, ну а как иначе? Не потому даже, што ангел кротости, доброты и милосердия, а просто – сам же буду нюхать, а то и оттирать.
Стюарды, они вроде как и должны ухаживать за пассажирами, но – шторм! Есть дела поважнее, и сейчас они выполняют работу палубных матросов. Ну… наверное. Капитану виднее, куда их и как.
– Воды попей, – присев рядом, уцепился одной рукой за поручень койки, сую кувшин с водой немолодому немцу-инженеру с запачканными блевотиной усами «под кайзера», – иначе при такой рвоте обезвоживание будет. Выпил…
– Бу-э!
Сдерживая клокочущий гнев на немца, судёнышко, капитана и саму ситуацию, выплеснул рвоту в иллюминатор… и чуть было не получил её обратно в морду посредством штормового порыва ветра. Повезло. Судёнышко как раз качнулось на воле, и едко пахнущее содержимое немецкого желудка украсило снаружи стену каюты, тут же смытое волной.
– Дева Мария… – тоскливо забормотал кто-то из португальцев молитву, и я совсем затосковал. Набожный народ, да ещё и страдающий… пара минут, и будет тут филиал монастыря.
Я не ошибся, и вслед за португальцем молитву подхватили вразнобой и остальные мои страдающие соседи. Португальский мешался с немецким и голландским, а молитвы католические с протестантскими, и кажется – иудейской. Хм… оказывается, этот красивый испанец – марран[i], да ещё и вспомнивший в минуту опасности и страданий о вере предков? Как же интересно я живу! Вот так походя, самым краешком, но прикоснулся к чужой, и очень непростой тайне!
Мысли об интересности моей жизни прервал очередной страдалец и необходимость вытирать рвоту с пола. Промахнулся, ети его…
С тоской глядя на этот рвотный молебен, и не забывая придерживаться, дабы при очередной волне не улететь в стену или кому-нибудь из страдальцев на койку, достал часы.
– О! Обед! Сань, пошли!
– Бу-э!
Санька, зеленоватый за компанию со страдальцами, а не из-за качки, выскочил за мной, на ходу надевая непромокаемый тяжёлый плащ.
– Куда! – едва успеваю поймать брата за ворот на накренившейся скользкой палубе.
– Жить надоело?! – ору в самое ухо, перекрикивая вой шторма. Санька, мертвенно-бледный от пережитого ужаса, схватился за леера обеими руками, не обращая внимания на плащ, запарусивший за его спиной и никак не спасающий от хлещущей через палубу воды.
В кают-компании только зеленоватый штурман и несколько вялых матросов, отчаянно задымливающих помещение.
– Добрый день, господа, – приветливо поздоровался я на немецком, – чем нас сегодня будут кормить?
Покосившись на меня с ненавистью, штурман поздоровался сквозь зубы, и почти тут же из камбуза вывалился измученный кок, держа в охапке разнообразную полуготовую снедь. Сыр, галеты, ветчина и почему-то – абрикосовый джем. А! И масло!
– Вот… – сказал он со страдальческим видом, – сейчас ещё кофе…
– Безобразие, – возмутился я, отрезая на галету сыр и щедро намазывая поверх джемом, – пассажиры полуголодные! Ну никакого сервиса!
Прорычав што-то, штурман взглянул на меня так, што ещё чуть, и прожёг бы взглядом, и вылетел молча из кают-компании. Вернувшись через пару минут заметно посвежевшим и отсыревшим, он присосался к принесённому кофе, и тут же зашипел, обжёгшись. Снова взгляд на меня… в этот раз-то я причём?!
– Сыру?
Покосился, но взял сыр, потом галету – что значит, опытный моряк! Понимает, што жрать – надо! Потому тошнит иль нет, а силы нужны. Ты не пассажир, и в каюте не отлежишься.
– Я шота не пойму, – прочавкал брат с набитым ртом, – почему все да, а мы нет? Мутит, но так-то не слишком, особенно когда рядышком никого не тошнит.
– Тренировки, – в отличии от нево, я сперва прожевал, запив сладченным и крепченным кофе, от которого слипались зубы, – этот, как его… вестибулярный аппарат! Мы с тобой когда на тренировках кувыркаемся, фляки делаем да на руках ходим, то вот оно и закалка!
– Иди ты! – восхитился брат, подвигая к себе банку с джемом, и покосившись на остальных, ковырявшихся в еде без особого аппетита, начал трескать прям оттуда, большой ложкой. Ну а галету – для заедки! А то жопа слипнется.
Наевшись, похлопал себя по пузу, проводив вздыхающего Саньку в каюту – к рвоте и тряпкам, а сам отправился в трюм, проведать Мишку и Котяру с близнецами, а заодно – всякой твари по паре, временно обитающих в утробе судна. Как-то оно само случилось, в Константинополе ещё, при пересадке на германский пароход, следующий в Южную Африку.